Энтони Троллоп – Бриллианты Юстасов (страница 4)

Тем не менее, начав жизнь в Лондоне, в скромном доме на Маунт-стрит рядом с парком, ровно через два года после смерти мужа Лиззи имела уже обширный круг знакомых. Юстасы, Грейстоки и даже Линлитгоу не отвернулись от нее полностью. Старая графиня, конечно, отзывалась о ней желчно – и не без причины, но все знали, что графиня сама по себе особа желчная. Окружной викарий и его семья по-прежнему надеялись, что Лиззи продолжит вести себя пристойно, и, несмотря на все опасения, жаловаться им покуда было не на что. Юстасы были терпеливы и надеялись на лучшее.

– К черту ожерелье! – заявил Джон Юстас – к несчастью, в пределах слышимости епископа.

– Джон, – укорил его прелат, – что бы ни происходило с безделушкой, ты мог бы выражаться более подобающим образом.

– Прошу прощения, ваше преподобие, – ответил Джон, – я лишь хотел сказать, что не вижу причин волноваться из-за каких-то камней.

Мистер Кампердаун, семейный поверенный, однако, отнюдь не разделял такого отношения. Впрочем, общее мнение было таково, что молодая вдова начала свою лондонскую кампанию с большим благоразумием, чем ожидалось.

Теперь, когда мы столько рассказали о характере, судьбе и особых обстоятельствах в жизни Лиззи Грейсток, а ныне леди Юстас, которая пошла под венец, овдовела и стала матерью всего за каких-то двенадцать месяцев, стоит описать ее внешность и привычки на тот момент, с которого начинается наше повествование. Прежде всего необходимо понимать, что она была очень красива – и даже похорошела с тех пор, как очаровала сэра Флориана. Она казалась миниатюрной – еще миниатюрнее, чем была в действительности, ибо ее фигура отличалась совершенством пропорций. Руки и ноги ее могли служить натурой для скульпторов. Стан был упругим, гибким, стройным и изящным; если имелся в ней какой-то недостаток, то разве только излишняя живость. Иные говорили, что в ее быстрых поворотах и чересчур выразительных движениях чудится нечто змеиное; Лиззи и впрямь была непоседлива и предпочитала подкреплять мысли жестикуляцией. Она, без сомнения, могла бы стать хорошей актрисой, случись ей зарабатывать на жизнь этим ремеслом. Голос ее также подошел бы для театральных подмостков: звучный, когда требовалось, но способный передать целую гамму чувств, притом тогда, когда потребно его обладательнице, – от нежного шепота, который мог растопить любое сердце, как стихи растопили сердце сэра Флориана, до яростного, достойного леди Макбет негодования в ответ на упреки супруга. Присущее Лиззи чутье позволяло модулировать все эти интонации с превеликой точностью: она знала – несомненно, по наитию, ибо никто ее не учил, – как пользоваться своим голосом и когда уместно выразить им нежность или гнев. Иные стихи – отнюдь не шедевры сами по себе – в ее устах звучали так, что приводили в экстаз любого, и когда в такие моменты она одаряла слушателя взглядом, тот не осмеливался ни ответить ей тем же, ни отвести глаза. Сэр Флориан, не в силах разрешить этой дилеммы, в итоге заключил Лиззи в объятия. Лицо ее было овальным – чуть удлиненным, почти лишенным ярких красок, зовущихся румянцем. Кожа, впрочем, содержала в себе множество оттенков – от нежнейшей и прозрачнейшей белизны до мягчайшей и живописнейшей смуглости. Лишь в минуты показного гнева – ибо к настоящему Лиззи едва ли была способна – из глубины пробивалась чуть заметная тень розового, показывая, что в ее жилах все-таки течет кровь. Она была почти брюнеткой – с той разницей, что у настоящих брюнеток не встретишь столь мягких и блестящих волос; их она носила плотно уложенными вокруг идеального лба, с одним длинным локоном, ниспадавшим на плечо. Форма ее головы отличалась таким совершенством, что не требовала ни шиньона, ни иных искусственных ухищрений, и потому Лиззи бывала особенно язвительна, говоря о прическах других женщин. Подбородку, безупречно округлому, а не вытянутому, какой нередко портит лица подобного типа, не хватало, однако, ямочки и, как следствие, женственной мягкости. Рот, пожалуй, был маловат – по крайней мере, губы немного тонковаты: им недоставало того выражения жизнерадостной искренности, которое свойственно губам полным. Зубы безупречные – ровные, мелкие, белые и изящные; разве что Лиззи, быть может, показывала их слишком часто. Маленький носик многие превозносили как наиболее красивую ее черту – столь идеальна была его форма, столь красноречивы и благородны мельчайшие трепетания прозрачных ноздрей. Сама Лиззи считала венцом своей красоты глаза: голубые и ясные, они сияли, как лазурные воды, большие, миндалевидные – и очень опасные. Человеку наблюдательному их опасность была очевидна. Бедный сэр Флориан ее не распознал. Но, говоря по правде, вовсе не в глазах заключалось очарование этого лица – это чувствовали многие, даже те, кто не умел читать в них ясно. Глаза были чрезмерно выразительны, чересчур настойчиво требовали внимания и глядели без нежности. Как мало ценителей женской красоты – мужчин, да и самих женщин – понимают, что нет очей прекраснее, нежнее, мягче, искреннее, чем зеленые! Глаза Лиззи ни нежными, ни искренними не были, но над ними помещались самые безупречно очерченные брови, какими природа только может украсить женское лицо без посторонней помощи.

Мы говорили, что Лиззи была умна. Надо добавить, что она и в самом деле много училась. Она говорила по-французски, понимала по-итальянски и читала по-немецки, хорошо играла на арфе и сносно – на фортепиано, пела – во всяком случае, со вкусом подбирала репертуар и не фальшивила. Она знала многое из того, что можно почерпнуть из книг, действительно употребив на это немало сил; заучила наизусть бесчисленные стихотворения и умела припомнить их к месту; ничего не забывала, ко всему прислушивалась, быстро схватывала и желала блистать не только красотой, но и умом. Иные мужчины в ту пору утверждали, будто в Англии нет женщины красивее и умнее Лиззи, а среди женщин молодых и обладавших независимостью мало имелось таких, кто был бы богаче.

Глава 3

Люси Моррис

Хотя первые две главы нашей истории посвящены судьбе и личным качествам леди Юстас, автор спешит предупредить читателей, что отнюдь не этой новой Бекки Шарп в блеске ее аристократической роскоши выпадет честь стать главной героиней. Притом автор не возьмется утверждать, что героини не будет вовсе, но если появится, то ею уж точно будет не леди Юстас. Бедная Лиззи Грейсток, как ее по-прежнему называли мужчины вдвое старше, помнившие, какой она была при жизни отца: дерзкое, капризное, избалованное дитя! Во время событий, о которых нам предстоит рассказать, она была так деятельна, приложила столько усилий, причинила столько страданий другим и так много страдала сама, что мы едва ли могли бы продолжить наш рассказ, не посвятив ей предыдущие главы.

Впрочем, не осмелится летописец указать вам в качестве героини и Люси Моррис. Настоящая героиня – если только нам удастся надлежащим образом обставить ее выход и в подобающе высокопарных выражениях описать роль – появится значительно позже, когда автор обретет легкость пера и подготовит свой разум к повествованию о благородных речах и деяниях. Пока же нам следует уяснить: когда наша прекрасная молодая вдова поселилась на Маунт-стрит, бедняжка Люси Моррис была гувернанткой в доме старой леди Фоун.

Леди Юстас и Люси Моррис знали друг друга много лет – собственно говоря, с самого детства, – ибо семьи Грейсток и Моррис приятельствовали давно. Когда была жива супруга адмирала, Люси – в ту пору девочке лет восьми-девяти – случалось у нее гостить. Нередко бывала она и в доме окружного викария – и жила именно там, когда леди Юстас поселилась во дворце епископа в Бобсборо, чтобы под его благородной крышей произвести на свет наследника семьи Юстас. На год младше Лиззи, она осиротела за четыре года до этого. Люси тоже осталась без гроша, но не имела перед собой такого блестящего будущего, какое сумела снискать Лиззи. Никакая тетушка-графиня не взяла ее в лондонский дом. Окружной викарий, его жена и дочери были ей добрыми друзьями, но не могли ее обеспечить: в родстве с ними она не состояла. В восемнадцать лет Люси пошла работать гувернанткой. Тут о ее достоинствах прослышала старая леди Фоун, у которой было семь незамужних дочерей в возрасте от тринадцати до двадцати семи лет, и Люси Моррис наняли, чтобы преподавать двум младшим мисс Фоун английский, французский, немецкий и немного музыки.

Поселившись у окружного викария в ту пору, когда должен был родиться наследник Юстасов, Люси в своем роде готовилась к службе у Фоунов. Предложение считалось для нее чрезвычайно выгодным. Хозяйка дома была известна как образец Добродетели, Человеколюбия и Упорства – достоинств настолько выдающихся, что каждое заслуживало написания с большой буквы. При этом все они были столь высокой пробы, что не имели ни единого слабого места: их невозможно было ни обойти, ни исказить, ни даже приукрасить. Услышав от супруги окружного викария о непревзойденных качествах мисс Моррис, а затем убедившись в них путем тщательнейшего расследования, леди Фоун выразила готовность принять Люси в свой дом при одном условии: если та сумеет преподавать начатки музыки.