Энтони Троллоп – Бриллианты Юстасов (страница 3)

Этот период жизни нашей героини не представляет – или почти не представляет – интереса для читателя, поэтому мы можем смело пропустить первый год, а то и два после смерти бедного сэра Флориана. Вопрос наследования, однако, был очень серьезным, и потому уже в начале мая леди Юстас навестил дядюшка покойного мужа, епископ Юстас из Бобсборо, который приходился отцу сэра Флориана младшим братом. Лет пятидесяти в ту пору, он был чрезвычайно деятелен, всеми любим и пользовался авторитетом весьма значительным – даже для епископа. Он намекнул племяннице, что в период предстоящих испытаний не следует избегать семьи покойного мужа, и в конце концов уговорил ее переехать в епископский дворец в Бобсборо до тех пор, пока она не разрешится от бремени. Леди Юстас так и поступила, и в надлежащий срок на свет появился сын. Джон, теперь дядя наследника, нанес ей визит и с самым искренним добродушием объявил, что посвятит всего себя малышу, который стал теперь главой семьи. Джона Юстаса завещание назначало опекуном, и управление огромными семейными владениями перешло в его руки. Ему Лиззи стихов не читала, и он не питал к ней расположения – как, если уж на то пошло, и епископ. Женская часть семьи ее и вовсе ненавидела; к тому же все знали, что и семья окружного викария – а окружной викарий Бобсборо, напомним, приходился Лиззи дядюшкой – не слишком жаловала Лиззи с тех пор, как та, завоевав себе положение в обществе, перестала нуждаться в их помощи. Тем не менее все Юстасы были связаны долгом перед вдовой покойного и матерью нынешнего баронета. Впрочем, в ту пору ее поведение не давало им поводов для жалоб. Что до большого бриллиантового ожерелья, составлявшего фамильную реликвию, – его, разумеется, не следовало возить в Неаполь, и ювелир сказал семейному поверенному, а тот – Джону Юстасу, что оно не должно оставаться в личной собственности вдовы. Епископ, однако, твердо рекомендовал пока ничего не предпринимать. Ошибку – если речь шла именно об ошибке – всегда можно исправить, и потому в те дни, вскоре после вдовства Лиззи, об ожерелье Юстасов, получившем впоследствии столь значительную известность, никто не упоминал.

Пожалуй, трудно будет объяснить, отчего Юстасы все как на подбор недолюбливали Лиззи. Пребывая в епископском дворце, она вела себя весьма сдержанно – даже скромно. Быть может, семье не понравилась ее откровенная решимость порвать с леди Линлитгоу – ведь они знали, что та, по крайней мере, заботилась о Лиззи. Иные люди способны быть благоразумны до определенного предела, но, перейдя его, начинают вести себя безрассудно. Леди Юстас была покорна обитателям дворца в пору своей слабости, но не имела довольно терпения, чтобы молчать о планах на будущее. Кроме того, время от времени она расспрашивала миссис Юстас и даже ее дочь о своем имуществе – расспрашивала настойчиво и с большим воодушевлением.

– Ей не терпится заполучить денежки в свои руки, – сказала епископу супруга.

– И в этом она ничуть не отличается от всего остального мира, – отвечал тот.

– Я ничего не имела бы против, если бы она не пыталась сделать вид, будто это не так, – возразила миссис Юстас. Они оба Лиззи не жаловали – и та отвечала им взаимностью.

В епископском дворце Лиззи провела полгода, после чего переехала в свое шотландское имение. Миссис Юстас настоятельно советовала ей пригласить с собой леди Линлитгоу, но Лиззи отказалась наотрез. Она вынуждена была терпеть общество тетки в течение года между смертью отца и своим замужеством; теперь молодая вдова начала предвкушать наслаждение благами, которые приобрела, а присутствие стервятницы в число этих благ вовсе не входило. В чем именно будет заключаться наслаждение, Лиззи пока не решила. Ей нравились драгоценности. Ей нравилось восхищение. Ей нравилась возможность смотреть на окружающих свысока. Ей нравилась, наконец, вкусная еда. Но были и другие предметы, дорогие ее сердцу. Она любила музыку: хотя, возможно, не стала бы ни играть, ни даже слушать чужую игру, не имея для этого компании; любила книги, в особенности поэзию, хоть была и в этом неискренна, всегда стараясь выставить себя в лучшем свете: не дочитывала – притворяясь, что прочла, – привирала и, таким образом, собирала «литературный капитал», призванный доставить ей всеобщие восторги с минимальным риском разоблачения. Кроме того, ей мечталось о любви, и она с удовольствием строила воздушные замки, заселяла их друзьями и возлюбленными, которых она с самым чистосердечным великодушием одарит счастьем. В теории ее представления о жизни были неплохи, но на практике она, добившись своих целей, слишком торопилась вкушать их плоды.

Обитатели епископского дворца не на шутку тревожились, какой образ жизни изберет для себя леди Юстас. Без малютки наследника они, разумеется, не имели бы для этого никаких причин, но права ребенка были столь важны и значительны, что оставаться в стороне было никак невозможно. Однако мать наследника, похоже, не желала мириться с вмешательством в свои дела, и способа принудить ее не имелось – она была свободна как ветер. Но неужто она и впрямь намерена отправиться в замок Портрей одна – лишь с ребенком и няньками? Конец этому плану положил уговор, по которому ее сопровождала старшая из кузин – Эллинор Грейсток, дама на десять лет старше самой Лиззи. Во всем свете было не сыскать женщины достойнее – и к тому же с таким добрым сердцем и легким нравом. После длительных дебатов в доме окружного викария и во дворце епископа – а между двумя этими столпами церкви существовали отношения самые тесные и дружеские – вдове было сделано предложение и дан совет. Эллинор приняла на себя мученичество с условием, что, если ей позволят, останется в замке Портрей на три месяца. После долгого разговора между леди Юстас и супругой епископа соглашение было заключено, и Эллинор отправилась в Шотландию вместе с Лиззи.

В течение этих трех месяцев вдова по-прежнему выжидала. О своих планах на будущее она молчала. О ребенке не говорила почти ничего. Она беседовала о книгах, выбирая такие, которых ее кузина не читала, и пересыпала разговор словечками на итальянском, которого та не разумела. У Лиззи был экипаж, и они вместе выезжали на прогулки. Настоящей дружбы между дамами не завязалось. Лиззи, затаившись, ждала: по истечении трех месяцев мисс Грейсток была вынуждена вернуться в Бобсборо, что сделала с облегчением.

– Я не принесла никакой пользы, – сказала она, – и чувствовала себя там чрезвычайно неуютно.

– Дорогая моя, – ответила ее мать, – из двух опасных лет мы сумели пережить три месяца. Через два года после смерти сэра Флориана она выйдет замуж снова.

На тот момент Лиззи была вдовой уже почти год и вела себя в целом благоразумно. Она написала несколько опрометчивых писем – в основном своему поверенному – касательно денег и имущества, и несколько раз говорила опрометчивые вещи вслух – например, когда заявила Эллинор Грейсток, что замок Портрей теперь навсегда принадлежит ей и она может распоряжаться им как заблагорассудится. Деньги, завещанные мужем, ей к тому моменту уже выплатили, и она открыла счет в банке. Доходы от шотландского поместья – около четырех тысяч фунтов в год – принадлежали ей пожизненно, в этом не было никаких сомнений. Фамильное бриллиантовое ожерелье все еще оставалось у нее; на пост скриптум в письме поверенного, где содержалась деликатная рекомендация в отношении драгоценностей, она не ответила. К концу второго года вдовства, когда Лиззи исполнилось двадцать два, она по-прежнему была леди Юстас, показывая тем самым, что жена окружного викария была не права. Наступила весна, и у Лиззи появился собственный дом в Лондоне. С леди Линлитгоу она порвала все сношения и ничуть этого не скрывала. От попыток Джона Юстаса предложить ей братскую поддержку уклонялась, хотя не отвергала их окончательно. Отказывалась она и от дальнейших приглашений во дворец епископа – как от собственного имени, так и от имени сына. Кроме того, она твердо заявляла, что намерена оставить ожерелье себе. Лиззи утверждала, что его подарил ей покойный муж. Поскольку стоимость украшения оценивалась в десять тысяч фунтов, а само оно считалось фамильной реликвией, вопрос этот в глазах всех заинтересованных сторон имел значение крайне важное. Лиззи, однако, пребывала во власти невежества – тем большего, что вокруг нее не было близких людей. Она научилась выписывать чеки, но не имела ни малейшего понятия о ведении дел: не знала ни как тратить деньги, ни как их копить или вкладывать. При всем своем уме, проницательности – и корыстолюбии в придачу, – она не понимала, что деньги могут дать, а что нет, и не доверяла никому достаточно, чтобы принимать советы. У нее был молодой кузен, адвокат, сын окружного викария, и его она, быть может, жаловала больше, чем остальных родственников, но даже его слова не достигали цели. С прежним поверенным семьи Юстас – тем самым, кто теперь официально требовал вернуть ожерелье, – она более дел не имела, но избрала для этой цели других. Господа Моубрей и Мопус считали, что если супруг передал ей украшение, не оговорив каких-либо условий, то никто более претендовать на него не может; о том же, как именно это случилось, было известно только со слов самой Лиззи.