Энтони Троллоп – Бриллианты Юстасов (страница 2)
Мы сказали, что сэр Флориан был порочным, но порочным не в общепринятом смысле этого слова и даже отнюдь не дурным человеком. Он не отказывал себе ни в каких прихотях, во что бы те ни обходились – для кошелька, здоровья или нравственности. Он едва ли имел ясное представление о таких понятиях, как грех или зло. В добродетель как некое свойство окружающего мира сэр Флориан также не верил. Честь он ценил весьма высоко и – что было с его стороны довольно великодушно – считал, что раз уж ему многое дано, то много и спросится. Он был высокомерен, учтив – и чрезвычайно щедр; даже в его грехах было нечто благородное. Кроме того, ему присуща была особая отвага – того сорта, про который трудно решить, достойна ли она восхищения. Ему говорили, что он близок к смерти – очень близок, если не переменит образ жизни. Не поехать ли ему, к примеру, в Алжир на некоторое время? Разумеется, нет. Ни за что. Если он умрет – так у него есть брат Джон, который унаследует все. Страх смерти ни разу не омрачил гордого, прекрасно очерченного лба. Никто из Юстасов не доживал до преклонных лет: чахотка раз за разом взимала с этой семьи свою скорбную дань. Но все они были выше того, чтобы цепляться за жизнь.
И вот сэр Флориан влюбился. Говоря об этом с братом – единственным, пожалуй, с кем был близок, – он признался: ежели та, кого он любит, согласится стать его женой, он постарается возместить ей преждевременное вдовство щедрым брачным договором. Джон Юстас, которого дело касалось непосредственно, против намерения брата не возражал: Юстасы, опять-таки, были выше этого.
Истинный джентльмен, сэр Флориан, однако, оказался не слишком проницателен, разумен и сметлив, коли из всех женщин в мире счел Лиззи Грейсток самой чистой, искренней и благородной. Как мы уже сказали, в добродетель сэр Флориан не верил и открыто выражал сомнения в том, что она присуща женщинам любых сословий. Впрочем, на мать и сестер он смотрел так, будто те сошли прямиком с небес; и готов был видеть в собственной жене едва ли не саму Мадонну. В Лиззи Грейсток, на его взгляд, соединились ум, чистота, красота, правдивость – все в превосходной степени. Умом и красотой природа ее и впрямь не обделила; что же до чистоты и правдивости… И как только сэр Флориан Юстас мог оказаться настолько слеп?
Сэр Флориан и правда звезд с неба не хватал, а сам и вовсе считал, что непроходимо глуп, и, веря в собственную глупость, желал – и желал отчаянно! – обрести те плоды интеллекта, которые, как он полагал, даст ему общество умной женщины. Лиззи прекрасно читала стихи – и делала это для него, сидя рядом в полумраке, когда лишь приглушенный свет лампы падает на страницы книги. Сэр Флориан был поражен: сколь сладостна, оказывается, может быть поэзия! Сам он никогда не мог осилить и строчки, но в устах Лиззи каждое слово казалось чарующим. Вот новое наслаждение, о котором он давно мечтал, хоть и насмехался над ним прежде: Лиззи поверяла ему свои мысли, – и перед ним раскрывались удивительные радости, которые способна принести работа ума. Он был, как мы помним, горделив и надменен внешне, но в душе оценивал себя скромно, даже принижал. Зато каким совершенным существом казалась ему эта женщина, каким божественным откровением звучал ее голос!
В конце концов он, робко отводя взгляд, осмелился признаться в любви. Не согласится ли она стать его женой? Только пусть выслушает, прежде чем отвечать. Говорят, он проживет недолго. Сам он отнюдь не уверен, что это правда. Порой он чувствует себя скверно – по-настоящему скверно, – но в другие моменты как будто вполне здоров. Если Лиззи рискнет связать с ним жизнь, он постарается окупить ее возможные страдания своей щедростью. Говорил сэр Флориан долго и все это время почти не смотрел избраннице в лицо.
Однако молодого человека требовалось приободрить – подать ему знак, намекнуть на ответное чувство. Когда он завел речь о грозящей ему опасности, из ее горла вырвался тихий всхлип сродни музыкальному аккорду, звук печали, на фоне которого слова сэра Флориана обрели непривычную для него самого выразительность. Когда он перешел к выражениям надежды, звуки сменили тональность, но не смолкли совсем. Когда было упомянуто денежное состояние, Лиззи упала к ногам сэра Флориана. «Только не это! – воскликнула она. – Только не это!» Он подхватил ее, обнял за талию и попытался объяснить, что лишь хочет исполнить свой долг. Она вырвалась из его объятий, не пожелав больше слушать, но… но… он вновь заговорил о любви, и она спрятала лицо у него на груди. Помолвка, разумеется, состоялась.
Впрочем, и тогда удача еще могла ускользнуть из ее рук. Прошло всего десять месяцев с тех пор, как умер ее отец, – что следовало ей отвечать на обычные в таких случаях горячие просьбы сыграть свадьбу как можно раньше? Наступил июль. Нельзя было допустить, чтобы сэр Флориан встретил неженатым еще одну зиму: глядя на него, Лиззи видела, что причины для опасений имеются. О небеса! Что, если радужные надежды пойдут прахом и ее запомнят лишь как невесту покойного сэра Флориана! Он сам настаивал на скором браке – по тем же причинам. «Мне советуют перебраться на юг к началу октября, – сказал он. – Я не хочу ехать один. Вы ведь понимаете, о чем я, Лиззи?» Конечно, она вышла за него – в сентябре.
Медовый месяц – длившийся шесть недель – они провели в поместье сэра Флориана в Шотландии; первый удар последовал, когда они по дороге из Шотландии в Италию остановились проездом в Лондоне. Господа Хартер и Бенджамин выставили счет – на сумму чуть более четырехсот фунтов; пришли и другие требования. Сэр Флориан, разумеется, мог оплатить их без труда, но при этом неизбежно понял многое и о многом же догадался. Лиззи так и не узнала в точности, сколько ему стало известно; несомненно было одно – он уверился, что она лгала. Лиззи могла бы уладить это дело с большей ловкостью, признайся сразу: вероятно, муж снес бы все безропотно, – но не понимала, что подписала, и думала, что ювелиры просто выставят ее супругу новые счета. Лиззи солгала – и ложь была раскрыта. Едва ли ее это особенно обеспокоило. Лишенная настоящей чуткости, она также была лишена и совести. Как бы то ни было, супруги все же поехали за границу, и к середине зимы в Неаполе сэр Флориан уже знал, что представляет собой его жена на самом деле. К концу весны он умер.
Лиззи разыграла партию умело – и выиграла. Кто знает, испытывала ли она сожаление, терзало ли ее раскаяние, когда она поняла, что супруг уходит, – или позднее, когда его не стало? Человек не так стоек, чтобы всей душой и без задней мысли предаться добру, а следовательно, по-видимому, и не настолько слаб, чтобы сполна наслаждаться злом. Наверняка сердцу Лиззи случалось болезненно сжиматься, когда она, глядя в лицо умирающего, видела в нем тень разочарования, или когда слышала резкий, раздраженный голос, в котором более не звучала нежность. Быть может, ей делалось не по себе при мысли, что ее обман скорее всего приблизил смерть супруга. Овдовев, она сперва была несчастна и не желала никого видеть, потом вернулась в Англию и укрылась от всех в маленьком доме в Брайтоне. Леди Линлитгоу предложила приехать к ней, но Лиззи умоляла оставить ее одну. В течение нескольких месяцев она и правда испытывала ужас от стремительности произошедших перемен. Год назад она едва знала человека, ставшего ее мужем, а теперь она вдова, и вдова весьма обеспеченная, которая вдобавок носит под сердцем дитя – плод супружеской любви.
Но даже в эти первые дни вдовства и друзья, и враги Лиззи Грейсток ничуть не сомневались, что она устроилась крайне удачно. Всем было известно, что условия брачного контракта необычайно щедры.
Глава 2
Леди Юстас
Лиззи Грейсток – или, как следует ее теперь называть, леди Юстас, – не была полностью предоставлена сама себе в скромном обиталище в Брайтоне, ибо тому препятствовали некоторые обстоятельства. На дворе был апрель, и до конца лета, если все пойдет благополучно, ей предстояло стать матерью. Воля судеб в этом деле имела значение чрезвычайное. Если родится сын, он унаследует все – разумеется, за исключением доли, закрепленной за самой Лиззи; если дочь – ей достанется большое личное состояние, которым на момент смерти обладал сэр Флориан. В отсутствие сына наследником йоркширских имений, составлявших основу семейного богатства, будет Джон Юстас, брат усопшего. Если же ребенок не выживет, Джону Юстасу достанется все, что не отписано вдове, или иным образом, не предусмотренным завещанием. Сэр Флориан составил брачный договор непосредственно перед свадьбой, а завещание – сразу после, и не внес в них никаких изменений во время событий, омрачивших пребывание в Италии. Брачный договор был чрезвычайно щедрым: все имение в Шотландии оставалось Лиззи в пожизненное пользование, а после отходило ко второму сыну, если таковой появится на свет. Также она получала денежные средства – более чем достаточные – на случай любых непредвиденных нужд. Узнав о содержании завещания, она поняла – насколько в целом была способна понять такие материи, – что теперь богата. Лиззи при всем своем уме почти ничего не знала ни о ценности денег, ни о праве собственности, ни о земле и доходах с нее – точнее, знала примерно столько, сколько любая девушка, не достигшая и двадцати одного года. Имение в Шотландии, полагала она, теперь принадлежит ей безраздельно – и навечно, ведь второго сына быть не может; одновременно, впрочем, она сомневалась, что оно вообще ей достанется, если не будет и первого сына. Что до денег – вдова не знала, будет ли оговоренная сумма выделена из шотландского имения или же независимо от него, а кроме того – является ли она ежегодным пособием или подлежит выплате единократно. Еще в Неаполе Лиззи получила от семейного поверенного письмо о завещании, и теперь ей хотелось расспросить подробнее, чтобы разобраться в своем имуществе и осознать размеры своего богатства. Перед ней открывалось блестящее будущее, но, несмотря на это, она ощущала одиночество столь острое, что оно ее почти убивало. Куда лучше было бы, если бы супруг был жив, продолжал ею восхищаться и слушал, как она читает ему стихи! Последнего, впрочем, уже не случалось со времен той истории с господами Хартером и Бенджамином.