Энтони Троллоп – Бриллианты Юстасов (страница 13)

Леди Линлитгоу навестила племянницу в четверг, и в тот же вечер Фрэнк Грейсток задал в палате общин вопрос – а точнее будет сказать, произнес речь – по поводу майгобского саваба. Мы все знаем цену подобным речам. Если бы требованиям саваба не противилась правящая партия, а сам Фрэнк не принадлежал к оппозиции, он, вероятно, и не питал бы к его судьбе большого интереса. Во всяком случае – в этом мы уверены, – не стал бы утруждать себя чтением весьма скучной и длинной брошюры, которая потребовалась, чтобы вникнуть в предмет, а все потому, что представился шанс себя проявить. Но есть ли на свете труд, за который не возьмется политик, чтобы уязвить противника, вонзив копье меж пластин его лат? Фрэнк произнес речь – и весьма успешно. Предмет как нельзя лучше подходил для адвоката, позволяя ему выстроить доводы тем же манером, что и в судебной практике. Шеф лорда Фоуна, статс-секретарь, или, иначе говоря, министр по делам Индии, после долгих раздумий и колебаний решил воспротивиться притязаниям майгобского правителя, чем немедленно навлек на себя упреки. Признай он эти притязания – его бы так же критиковали, и, вероятно, те же самые люди. Мы говорим это не в упрек молодому консерватору, мечтающему, чтобы партия его заметила, – именно так и делаются политические карьеры. Фрэнк взялся отстаивать права саваба и, несомненно, сумел бы и растрогать слушателей, и привести в негодование, если бы те не знали правил игры. В действительности ни одну из сторон злоключения индийского правителя не тревожили, но все понимали: Грейсток теперь может рассчитывать, что консерваторы его не забудут. Он резко осудил министра – и не пощадил лорда Фоуна, заявив, что никогда еще правящая партия не демонстрировала так откровенно жестокость своей политики, как в речах, произнесенных «в другом месте» – то есть в палате лордов – в адрес туземного вождя, который терпит несправедливые притеснения. Лорд Фоун был глубоко опечален, ибо лично пытался защитить притесняемого вождя, и опечален тем более, что был с Грейстоком на короткой ноге. Произошедшее весьма его уязвило, и, отправляясь, по своему обыкновению, в Фоун-корт субботним вечером, он пребывал в оскорбленных чувствах.

Семейство Фоун, состоявшее исключительно из дам, ужинало рано. По субботам поздний ужин готовили нарочно для лорда Фоуна. По воскресеньям обедали в три, а после он возвращался в Лондон, дабы приготовиться к выходу на службу в понедельник, а быть может, потому, что не любил воскресных проповедей, которые по вечерам в девять часов читала леди Фоун. В описываемую субботу лорд Фоун вышел после ужина в сад, где старшая незамужняя дочь – нынешняя мисс Фоун – прогуливалась в компании Люси Моррис. Пора была почти летняя, так что иные девицы расположились на садовых скамейках, а четыре по-прежнему играли в крокет, хотя в сгустившихся сумерках шары были едва различимы. Мисс Фоун уже сообщила Люси, что ее брат очень сердит на Грейстока. Люси, однако же, сердцем была целиком и полностью на стороне саваба – и Фрэнка. Она уже приложила немало усилий, чтобы убедить лорда Фоуна, и отчасти преуспела. Не собиралась она менять своего мнения и теперь, хотя и леди Фоун, и девицы были с ней не согласны: когда некто занимает пост помощника статс-секретаря, его мать и сестры склонны во всем поддерживать политику его ведомства.

– Ей-богу, Фредерик, – сказала Августа Фоун, – я думаю, что Грейсток был не прав.

– О, эти господа на все готовы! – воскликнул лорд Фоун. – Не понимаю подобного поведения. Я никогда не поступал так, когда был в оппозиции.

– Быть может, это оттого, что он сердит на маменьку? – предположила сестра.

Всем было известно, что мисс Августа не блещет умом – и порой ей, как сейчас, случалось сболтнуть именно то, чего ни под каким видом говорить не следовало.

– Разумеется, нет! – Мысль о том, что его родственницы могут хотя бы косвенно повлиять на происходящее в столь высоком собрании, как парламент, была для лорда Фоуна непереносима.

– Ты ведь знаешь, что маменька…

– Пустое! – властно произнес лорд Фоун, осаживая сестру. – Грейсток просто ведет грязную политическую игру – вот и все. Он напал на меня лишь потому, что ему представилась такая возможность. Я менее, чем кто-либо в парламенте, склонен обращать внимание на подобные вещи… – Скажи лорд Фоун «более, чем кто-либо», он оказался бы ближе к истине. – Но я не потерплю такого отношения. Все дело в том, что он адвокат, а стряпчие о честной борьбе понятия не имеют.

Люси почувствовала, что в лицо ей бросилась краска, и хотела уже встать на защиту упомянутого адвоката, когда из окон гостиной послышался голос леди Фоун:

– Девочки, к столу! Уже девять!

В этом доме все признавали безоговорочную власть матери и подчинились без промедления; стук шаров тотчас прекратился, и все, кто гулял по дорожкам, повернули к дому. Лорд Фоун, который не был одной из «девочек», сделал еще один круг по саду в одиночестве, продолжая размышлять о нанесенных ему обидах.

– Фредерик ужасно сердит на Грейстока! – сообщила Августа, едва все уселись.

– Уверена, это и впрямь было очень досадно! – поддакнула вторая сестра.

– А ведь он так часто у нас бывал! Думаю, он поступил весьма нелюбезно! – добавила третья.

Четвертая, Лидия, промолчала, но не удержалась от того, чтобы бросить взгляд на Люси.

– Полагаю, в парламенте считается, что любые средства хороши, – заметила леди Фоун.

Лорд Фоун, войдя из сада в комнату через стеклянную дверь, услышал ее слова.

– Я вовсе в этом не убежден, матушка… – возразил он. – Истинный джентльмен всегда джентльмен. Есть то, что можно говорить, и то, чего нельзя. Грейсток преступил границы, и я позабочусь, чтобы он узнал, как я трактую его поведение.

– Неужто ты намерен с ним поссориться? – спросила мать.

– Я не собираюсь драться с ним на дуэли, если вы об этом, но дам ему понять, что считаю его неправым, – произнес лорд Фоун с величественной надменностью, какую мужчина обычно может без риска выказывать в обществе близких ему женщин.

Люси терпела долго – прекрасно понимая, что в ее положении лучше помалкивать, – но ее терпение имело границы. Ей было невыносимо слышать, как мистера Грейстока упрекают в том, что он не джентльмен, да еще в присутствии многочисленных дам, каждая из которых, если уж на то пошло, знала, как он дорог Люси. Ей подумалось, что она может вступиться за него и поквитаться с лордом Фоуном, делая вид, будто защищает майгобского саваба. Последний был одно время в фаворе у обитателей Фоун-корта.

– А я считаю, мистер Грейсток имел право говорить что угодно в защиту саваба. Если уж он взялся за это, так должен был сделать все, что мог, – с жаром сказала она. Леди Фоун, глядя на нее, со значением покачала головой.

– А вы читали речь Грейстока, мисс Моррис? – спросил лорд Фоун.

– Читала в «Таймс», от первого до последнего слова.

– И поняли, что он намекал на доклад, который мне поручили сделать в палате лордов от имени правительства?

– Полагаю, поняла. Мне кажется, догадаться было не трудно.

– Я думаю, что мистер Грейсток напрасно нападал на Фредерика, – сказала Августа.

– Это было… не вполне то, к чему мы привыкли, – добавил лорд Фоун.

– Разумеется, я судить не могу, – проговорила Люси. – Я вижу, однако, что с савабом обошлись несправедливо. Он лишен своих владений, лишен всего, что принадлежит ему по праву, и только потому, что он слаб. Я рада, что хоть кто-то за него вступается.

– Моя милая Люси, ежели вы возьметесь спорить с лордом Фоуном о политике, то едва ли выйдете победительницей, – предостерегла леди Фоун.

– Ни в коей мере не хочу оспаривать мнения мисс Моррис о савабе, – великодушно сказал помощник статс-секретаря. – В этом вопросе в пользу обеих сторон можно привести много доводов. Я с давних пор знаю, что мисс Моррис – большой друг саваба.

– Прежде и вы были его другом, – промолвила Люси.

– Я сочувствовал ему – и продолжаю сочувствовать, – но к делу это не относится. И я не требую, чтобы все соглашались с моими взглядами. Я лишь говорю, что мистер Грейсток выразил свои возражения в неподобающей манере.

– Это была лучшая речь, которую я когда-либо читала! – выпалила Люси, заливаясь румянцем.

– В таком случае, мисс Моррис, мы с вами по-разному понимаем, что такое хорошая речь, – холодно отрезал лорд Фоун. – Вы, вероятно, не знакомы с речами Берка[8].

– И не желаю с ними знакомиться!

– Это уж как вам угодно, – произнес лорд Фоун, и тоном, и манерами выказывая величайшее неодобрение.

– Мы говорим о речах в парламенте, – возразила Люси.

Бедняжка! Она знала не хуже лорда Фоуна, что Эдмунд Берк прославился как оратор в палате общин, но без привычки вести споры сгоряча забыла пояснить, что имела в виду ораторов наших дней.

Лорд Фоун, склонив голову набок, воздел руки к небу.

– Милая Люси, – вмешалась леди Фоун, – вы показываете свое незнание. Где же, по-вашему, произносил речи мистер Берк?

– Разумеется, в парламенте! – ответила бедная девушка, готовая разрыдаться.

– Быть может, мисс Моррис имела в виду, что величайшие речи Берка прозвучали не там, что, например, речь перед избирателями Бристоля или выступление на процессе по делу Уоррена Гастингса являют собой…

– Ничего я в виду не имела! – перебила Люси.