Энтони Троллоп – Бриллианты Юстасов (страница 12)

– Полагаю, вы слышали о бриллиантах, Макнулти?

– Я знаю, что они у нее, леди Линлитгоу.

– Да, и у нее на них не больше прав, чем у вас. Вы, верно, боитесь и слова ей сказать, чтобы она вас не выгнала. Но пусть знает. Я свое дело сделала. Не звоните – я сама способна найти дверь.

Мисс Макнулти тем не менее позвонила, и графиню проводили к экипажу с подобающим декорумом.

Лиззи со своей спутницей отправились в оперу, и лишь после возвращения домой разговор вновь зашел о бриллиантовом ожерелье. Мисс Макнулти не осмеливалась о нем и заикаться, а Лиззи сознательно оттягивала момент. Но ни о чем ином она думать не могла. Лиззи не слишком любила музыку – хотя всегда утверждала обратное и даже сама этому верила, – но будь она даже самой тонкой ценительницей, в тот вечер святая Цецилия, покровительница музыкантов, взывала бы к ней напрасно. Слова старухи проникли Лиззи в самую душу: «воровство», «тюрьма», «присяжные», «суд», – все они были брошены ей в лицо столь грубо, что почти оглушили ее. Неужели ей и в самом деле могут вменить в вину воровство? Но ведь она леди Юстас! Кому, как не леди Юстас, владеть пресловутыми бриллиантами и носить их на шее? Кто осмелится сказать, будто сэр Флориан их ей не дарил? И уж наверняка ее не могут приговорить за то, что она не ответила на письма мистера Кампердауна. Впрочем, и в этом она не чувствовала уверенности. Закон и судопроизводство Лиззи представляла себе чрезвычайно туманно. Она понимала, что хорошо, а что дурно – и сознавала вполне ясно, что пытается украсть бриллианты Юстасов, но какую власть имеет закон и какие меры могут быть применены, чтобы помешать ей или наказать за предполагаемую кражу, ей было неизвестно. Да, драгоценности ей не принадлежали, но ей казалось, будто в ее защиту можно привести столько доводов, что отнимать у нее добычу будет попросту жестоко. Разве есть на свете иная леди Юстас, кроме нее? Что же до угроз Кампердауна и леди Линлитгоу, Лиззи была убеждена: эти двое стали бы угрожать ей вне зависимости от того, на чьей стороне правда. А вдруг она откажется от своего трофея – и после обнаружит, что мистер Кампердаун вовсе не имел власти его забирать? Ее сердце будет разбито! Но кто может растолковать ей, как обстоят дела в действительности? Она была достаточно умна – или, во всяком случае, достаточно недоверчива, – чтобы понимать: мистером Мопусом движет лишь стремление на ней нажиться.

– Милая моя, – обратилась она к мисс Макнулти, когда они, вернувшись домой после оперы, поднялись наверх, – зайдите на минуточку. Вы слышали все, что сказала тетушка?

– Не могла не слышать. Вы велели мне остаться, а дверь была приоткрыта.

– О, я желала, чтобы вы услышали! Разумеется, она несла сущий вздор – так ведь?

– Я, право, ничего не знаю…

– Но когда она толковала про тюрьму за отказ отвечать на письмо стряпчего – уж это наверняка был вздор, верно?

– Должно быть, так.

– И к тому же она сама такая мегера – злобная стервятница! Разве не мегера? – Лиззи умолкла, ожидая, что собеседница ей поддакнет, но мисс Макнулти не желала злословить о бывшей покровительнице, которая – кто знает! – могла вновь взять на себя эту роль в будущем. – Неужто вы не питаете к ней ненависти – после всего, что она вам сделала? Не смогу вас не презирать, коли так! Вы ненавидите старую ведьму?

– С ней бывает нелегко поладить, – ответила мисс Макнулти.

– О, ничтожное создание! И это все, что вы осмеливаетесь сказать?

– Я принуждена быть ничтожным созданием, – произнесла мисс Макнулти, на щеках у которой загорелись два красных пятна.

Лиззи все поняла – и смягчилась.

– Но со мной вы можете быть откровенны, – заверила она.

– Про бриллианты, хотите вы сказать?

– Да, про бриллианты.

– Вы и без них ни в чем не нуждаетесь. Я бы отдала их, чтобы мне более не досаждали.

– О нет, нуждаюсь! И еще как! Сколько было расходов после смерти мужа! А его семья ко мне так недобра! Заставили заплатить даже за мебель в Портрее. – Лиззи говорила неправду: это она велела выставить счета за покупки, которые сделала для поместья, семье Юстас. – Я очень нуждаюсь – уже в долгах. Про меня болтают, будто чуть ли не я самая богатая женщина на свете, а меж тем, если посмотреть, так я вовсе и не богата. С чего мне отдавать им то, что принадлежит мне по праву!

– Конечно, если так…

– Вот я подарю вам что-нибудь, а потом умру, но никто не станет забирать у вас подарок лишь потому, что его нет в завещании. Иначе уж никто и никому не мог бы ничего дарить! – произнесла Лиззи с величайшей убежденностью.

– Но ожерелье такое дорогое…

– И что с того? Если человек владеет чем-то, то и подарить может. Когда это не дом, не поле, не лес… но просто безделица, которую можно унести в руках. Разумеется, он в своем праве, когда ее дарит.

– Но что, если сэр Флориан не хотел дарить их навсегда… – предположила мисс Макнулти.

– А что, если хотел? Он сказал, что бриллианты мои, и я их никому не отдам. Вот и все. Теперь отправляйтесь спать.

Мисс Макнулти сделала, как ей велели.

Лиззи же, задумавшись, признала: от бедной приживалки никакой помощи ждать не приходится. Лиззи на нее не сердилась – та и правда не имела иного выхода, кроме как быть ничтожным созданием, – но была убеждена, как никогда, что нуждается в советчике иного рода. Лорд Фоун, несмотря на свой титул, тоже был созданием ничтожным, зато Фрэнк Грейсток мог бы стать ей надежной опорой.

Глава 7

Речь мистера Берка

Люси Моррис уже слышала от леди Фоун, что, будучи гувернанткой, не должна отдавать сердце Фрэнку Грейстоку, и ей это не понравилось. Леди Фоун, без сомнения, сказала деликатнее – вероятно, и не сказала вовсе, а лишь намекнула, – ограничившись подмигиваниями, покачиванием головы да осторожными жестами и завершив сообщение поцелуем, – так она из искреннего расположения к Люси старалась смягчить справедливость милосердием. Тем не менее Люси это не понравилось. Ни одной девушке не понравится, когда ей велят не влюбляться, вне зависимости от того, влюблена она или нет. Люси же знала прекрасно: предостережение запоздало. Леди Фоун, разумеется, могла в собственном доме запретить гувернантке принимать поклонника – а та могла решать, оставаться на таких условиях или нет, – но чтобы запретить гувернантке любить, хозяйка власти не имела. Люси повторяла себе это снова и снова – и все же признавала, что леди Фоун к ней очень добра. Старая леди осыпала ее поцелуями, ворковала над ней, хвалила – и в самом деле была к ней привязана. И, разумеется, Люси превосходно понимала, что не имеет права требовать большей снисходительности. Гуляя в одиночестве по саду, она приводила доводы в защиту леди Фоун и против себя самой. И все же в ней ежеминутно вспыхивал гнев, и она представляла, как прямо заявит хозяйке дома: раз изгнан ее кавалер, она, Люси, тоже больше здесь не останется. Однако к тому были два препятствия: во-первых, Фрэнк Грейсток вовсе не был ее кавалером, а во-вторых, покинь она Фоун-корт, ей совершенно некуда было бы пойти. Все ожидали, что она останется у Фоунов до тех пор, пока не найдет следующего достойного места – у Хиттауэев или где-либо еще. Леди Фоун ни за что не отпустила бы свою любимицу, не убедившись, что для той обеспечено будущее, точно так же, как не рассталась бы на таких условиях ни с одной из своих дочерей. У старой леди Люси была как за каменной стеной. Но каменная стена может в любой момент обернуться тюрьмой.

Фрэнк Грейсток не был кавалером Люси, и это было горше всего. Она отдала свое сердце – и ничего не получила взамен. Немало времени провела она, ломая голову, не совершила ли чего постыдного, нескромного, не распорядилась ли сердцем чересчур опрометчиво, швырнув к ногам первого встречного, в то время как женщине подобало ждать, пока мужчина исподволь завоюет ее любовь. Потом она вспоминала кое-что из происходившего в доме у окружного викария: слова, взгляды, пожатие руки поздним вечером, шепот, вымоленная у нее лента, подаренный цветок… и даже… даже однажды… Тут по щекам ее разливался жаркий румянец: столь многому дозволено было случиться – и столь тщетно! Да, у нее не было права называть Фрэнка Грейстока своим кавалером – даже про себя, – но она понимала: в этом кроется некоторая несправедливость.

Люси немало размышляла о том, что значит ее собственная жизнь – жизнь существа, чье сердце умеет страдать, а душа – терпеть. Она верила, что, случись ей выйти замуж, станет верной, любящей подругой и товарищем, будет радоваться счастью супруга и сражаться за его интересы, если потребуется, зубами и когтями. Вопрос, чем она сможет привлечь его, кроме сердца и ума, никогда не приходил ей в голову. Красоту внешнюю Люси не ценила – даже в других. Леди Юстас, например, будучи чрезвычайно хороша собой, внушала ей отвращение, в то время как широкое, простое, бесцветное лицо Лидии Фоун казалось бесконечно милым – ведь та отличалась искренней добротой и бескорыстием. Что до мужчин – Люси никогда не разбирала, кто красив, а кто нет. Она видела, что в чертах Фрэнка Грейстока сквозит живая мысль, в то время как лицо лорда Фоуна печатью ума не отмечено. Первого она полюбила – и не могла не полюбить; пропасть, разделявшая ее со вторым – если говорить о чувствах, которые могли бы привести к браку, – была непреодолима. Люси знала, что мужчины ждут от женщины красоты, и никогда не полагала себя красивой, но не считала это приговором. Не слишком задумываясь о подобных вещах, она, однако, про себя чувствовала, что вполне достойна стать женой такого человека, как Фрэнк Грейсток. Гордая, стойкая, уверенная, но при этом скромная, Люси слишком любила правду, чтобы лгать даже самой себе. В ней таилась огромная способность к состраданию и неистощимое умение радоваться жизни, человеческому обществу, веселому разговору – хотя в действительности она больше слушала, чем говорила. Она ценила хорошую шутку и всегда готова была посмеяться – беззвучно, но так, что лицо ее будто озарялось светом. Люси определенно заслуживала лучшего, чем оставаться всю жизнь гувернанткой, и сама это знала, – но разве был у нее выбор?