Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 3)

– А бог для них – это какое-нибудь бородатое, плохо промытое племенное божество?

– Да не стоит все это принимать всерьез, господин мой Метелл, – покачал головой Ирод. – И ты прекрасно это знаешь. От пророков – никакого вреда. В Палестине они всегда водились. Сами были святыми, а потому требовали святости и от других. Не бей свою жену. Не ешь свинину. Держи ногти чистыми. Никакого вреда, никакой опасности для римлян, если это именно то, о чем ты думаешь.

– Тогда чем пророк будет отличаться от того, кого называют мессией?

– Мессия? – задумчиво переспросил Ирод, глядя с прищуром на ягодичные мышцы двенадцатилетней девушки, которую для него отыскали в пригороде Дамаска. – Мессия очень сильно отличается от пророка. Во-первых, пророков существовало множество. Мессия же пока не появлялся – ни один. И не появится. Это всего лишь сон, не более того, господин мой.

Метелл пожелал узнать, что это за сон.

– Дурной сон, – ответил Ирод. – Примерно такой. Является человек – неизвестно откуда. Проповедует как пророк. Грехи там, раскаяние и прочие вещи. Но у него есть, так сказать, доказательства принадлежности к царскому роду. У него в жилах течет царская кровь, и он может это подтвердить. Как и любой из священников, он толкует Священное Писание, но придает ему совершенно новый смысл. Выворачивает наизнанку, так сказать. Что-то добавляет от себя, чтобы слова Писания стали другими, впрочем – не слишком изменились. Кто-то видит, как он ест свинину, что совершенно противоречит еврейским законам, но он потом появляется с каким-нибудь никому не известным древним текстом, скажем, от пророка Нахшона, сына Аминадава, где сказано, что свинину можно есть в период, когда у кузнечиков мор, если ветер дует с запада, а тамариск расцвел раньше времени. А еще он говорит, что пора строить новое царство, и народ ему верит, а потому следует за ним, чтобы разрушить старое.

– И как происходит разрушение, ваше величество? – спросил Метелл. – Откуда он берет армию?

– А его армия уже здесь, – покачал головой Ирод. – И не надо никого искать. Это – народ. Он забывает старые связи, предает старых правителей. Слепо верит в новое… А не заняться ли нам обедом? И как бы хотел развлечься господин мой Метелл? У нас здесь не хуже, чем в Риме. Могу предложить борьбу обнаженных девушек с очень длинными ногтями. Или, может, петушиные бои? Это будет потише, чем борьба, поскольку мы вырезали петухам голосовые связки, и они теперь дерутся молча.

– Спасибо! – отрицательно покачал головой Метелл. – А что, много нынче разговоров о приходе мессии?

– Не больше, чем обычно, – ответил Ирод. – Но и не меньше. Ожидание мессии – часть еврейского образа жизни. Семейное развлечение. Если мать семейства понесла, все ждут: родится мальчик, станет мессией; родится девочка – будет матерью будущего мессии. Поэтому семьи у евреев такие крепкие. Есть чем заняться.

– А если семья крепка, то крепко и государство, – кивнул Метелл.

– Дурные сны – невеликая плата за то, что мы имеем, – сказал Ирод и, подняв руку, пальцы которой были украшены тяжелыми кольцами, подал сигнал главному музыканту, тощему сирийцу с длинной бородой, и тот направил свой оркестр, звенящий цимбалами, флейтами, трубами и единственной, но громкой свирелью, в пиршественный зал.

Ироду же помогли взгромоздиться на носилки.

– Меня отнесут, – проговорил он. – И все из-за этой чертовой боли в икрах. Нет совершенства в мире – только отболели зубы, как заболели ноги! Это и называется старостью. Может, тебе тоже носилки? Или пройдешься пешком?

Метелл отрицательно мотнул головой:

– Пешком. Только пешком.

И они отправились. Обед был, как вы можете предположить, весьма обильным, и накрыт всего на двоих, хотя прислуживали обедающим человек двадцать под присмотром юного, но умелого мажордома в золоченых одеждах, который незаметно хлопал в ладоши, когда требовалось принести свежие салфетки, прохладной воды или подать новую порцию заливных телячьих мозгов для знатного гостя, прибывшего из самого Рима. Сами представьте, какие блюда могли бы подаваться на этом царственном банкете, и будьте уверены – все они были там, и подносили их, склонившись низко, обнаженные юные рабы с оливковыми телами. Ирод ел немного, хотя обильно потел; по рукам его и ногам пробегала судорога, он тяжело вздыхал, ругался и тяжелой ладонью, увешанной золотом, бил подававшего еду раба, который, как царю показалось, слишком громко дышал. Метелл украдкой наблюдал за ним. В этом и состояла его миссия – понять, насколько здоров или нездоров царь и как долго он еще сможет прожить. Ирод уверенно правил в Палестине, но после его смерти страна могла впасть в хаос, и римляне не могли допустить беспорядков в самой восточной части своей империи.

Этим вечером видения прошлого вдруг явились Ироду Великому: те, кого по его приказу убили, предстали перед ним, и среди них – его первая и любимая жена, Дорис, смерть которой была горькой необходимостью. Все эти тени прошлого неслышно двигались вокруг, шелестели в кустарнике, окаймлявшем террасу, выглядывали из-за стола и тут же растворялись в воздухе, стоило царю бросить внимательный взор в их сторону. А кто-то из них пел, и столь отчетливо, что Ирод легко распознавал голоса и, повернувшись к источнику пения, вдруг тяжело вздыхал и издавал стон. Через силу улыбнувшись Метеллу, Ирод извиняющимся тоном сообщил, что чувствует себя скверно, что завтра будет все хорошо, что его врачи – отменные тупицы, достойные только плетки… Метелл улыбался в ответ, ел, но почти ничего не говорил. Похоже, не стоило терзать царя разговорами о пророках и мессии. Это вредно для здоровья.

Глава 3

Рассказывают, что на десятый день месяца тишрей, во время великого праздника Йом-Кипур, который также зовут Шаббат Шаббатон, или Полный Шаббат, произошло нечто, от чего Захария потерял дар речи. Это был день отпущения и взаимного прощения грехов – ведь для того, чтобы заслужить прощение от Бога, ты и сам обязан простить всех, кто согрешил против тебя, причем сделать это от чистого сердца. И в этот день забывают о еде и питье, о плотских страстях, и каждый житель Израиля надевает новую кожаную обувь и пахнет сладко миром благовонным. Захария успел состариться, долгие годы служил он Богу, и в день, о котором я повествую, ему надлежало, к гордости и радости жены Елизаветы, которая была с ним одного возраста, исполнять в Храме Иерусалимском обязанности первосвященника. И вот, в полном облачении, он, слыша отдаленную музыку, подходит к Дому Всевышнего и оборачивается туда, где жена его Елизавета сидит с прочими дочерями Израиля, и он улыбается ей, а Елизавета отвечает ему улыбкой. Были они старыми и, к их горю, бездетными, но жизнь свою долгую прожили в любви и согласии.

И вначале в жертву принесли агнца, после чего, поскольку это был единственный день в году, когда первосвященнику дозволялось делать это, Захария прошел за занавесь, отделявшую Святая Святых Храма от его внешних покоев, и окропил священный огонь жертвенной кровью, добавив в нее щепоть благовоний. Когда же он совершал это под пение прихожан и священников, доносящееся из-за занавеси, то, к немалому своему удивлению, увидел вдруг возле алтаря юношу в простых одеждах – столь белых, что белизной своей они затмевали белизну одеяний первосвященника. Молодой человек был золотоволос, а кожа на его лице выглядела гладкой и чистой. С какой-то, как показалось Захарии, беспечной наглостью он чистил ногти маленькой заостренной палочкой, глядя на них с неким недоумением, словно только что получил ногти в пользование и пока не знает, как ими распоряжаться. Разгневанный, за малым не брызжа слюной, Захария шагнул к юноше, невольно разбрызгивая кровь из чаши, и заговорил:

– Кто ты? Что это? Как ты сюда попал? Кто пустил?

На эти слова первосвященника юноша отвечал спокойно на чистом наречии Священного Писания, и речь его звучала не просто правильно, а слишком правильно – так, словно был он иностранцем, который в совершенстве овладел чужим языком:

– Захария, священник Храма, разве не желал ты иметь сына от чресел своих? Ты и жена твоя Елизавета – разве не молили вы всю жизнь Господа, чтобы подарил он вам чадо? Теперь-то, наверное, вы уже смирились и ни о чем более не просите! Жена твоя слишком стара, и семя твое усохло.

Старик почувствовал, что сердце его вот-вот остановится.

– Да это же… – начал было он, – это же…

– Фокус? – улыбнулся юноша. – Фокус и обман? Ничего подобного, Захария. Не бойся. Поставь чашу, у тебя трясутся руки, и ты разбрызгиваешь кровь. Мне не нравится этот варварский обычай приносить в жертву животных – это жестоко, но со временем вы найдете более чистый способ выказывать свое почтение Господу. Теперь же внимай мне, друг мой! Твои молитвы были услышаны, и жена твоя, Елизавета, которой уже поздно иметь детей, все-таки понесет и родит тебе сына. Ты должен назвать его Иоанном – ты слышишь меня? Иоанном[4]! Сердце твое возрадуется, он же будет велик перед лицом Господа. Власть плоти будет неведома ему, ибо с самого рождения будет он преисполнен Святого Духа и многих сыновей и дочерей Израиля обратит в сторону их Бога и подготовит путь для того, чтобы явился нам Господь во славе своей. Ты понимаешь меня? Понимаешь то, что говорю тебе?