Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 2)

Именно таким было время, о котором я буду повествовать. Начало же моего рассказа относится к семьсот пятнадцатому году со дня основания великого Рима, а страной, где произошли события, о которых я поведаю, был Израиль – имя, одновременно означающее и царство духа, и обиталище тела (хотя истинное значение этого имени, как ни странно, связано с богоборчеством). Израиль представлял собой наиболее удаленную провинцию Римской империи, и звали ее римляне Палестиной. В самом начале периода, о котором пойдет речь, они правили в Палестине не сами, но через назначенного ими «царя».

Уж если я назвал себя рассказчиком историй, то самое время мне, отказавшись от пустых абстракций, которыми я вас до этого пичкал, соткать из слов живые фигуры – пусть они двигаются, говорят, носят свои одежды… Но для начала дам я себе волю и ударю, так сказать, по струнам своей арфы, чтобы нарисовать маленькую предварительную сценку – перед тем, как обратить ваши взоры к вещам более важным и серьезным.

И вот представьте – вы в одной из иерусалимских таверн, чьи стены и потолок увиты виноградом, совсем недалеко от места, где обычно проводят казни; сидите и слушаете, что говорит декурион по имени Секст, мелкая пешка среди офицеров римской армии. Он хорошо знает местную жизнь и местный язык и часто сопровождает приехавших из столицы империи знатных римлян в их прогулках по Иерусалиму. Сейчас он сидит за грубым столом, поверхность которого заляпана винными пятнами, и, несмотря на то что его примитивная натура полна презрения к иностранцам, он достаточно дружелюбен, а потому, заказав целый мех вина, угощает сидящих вокруг молчаливых бедных евреев, которые, потягивая из кружек, сидят и слушают его речи. Лицо и тело Секста покрыты изрядным количеством шрамов, полученных им, как видно, и в боях, и по тавернам, в пьяных драках, а его претензии на статус ветерана подтверждает единственный целый глаз – левый.

– Так вот, – говорит он, постоянно вставляя в свою речь местные словечки, а то и греческие, – наши солдаты стоят от кан до шам, то есть отсюда и дотуда.

Для убедительности он мокрым от вина пальцем рисует на крышке стола карту и продолжает:

– Вот от этой горячей вонючей кучи навоза – не то что меня достает жара, я ее легко переношу… Но эта вонь! Терпеть не могу вони… Ничего личного! А если кто и обижается, то я за него не дам и миски цветной капусты, этого вашего крувита… Так вот, мои маленькие йедидим [3], если от вашей кучи навоза идти туда, через Францию и Испанию, на самый край нашего грязного шатияха, то есть материка, то вы попадаете в Британию. Так она называется. Я везде побывал. И там, и там, и здесь. Римский орел раскинул свои крылья так далеко, что скоро, глядишь, треснет посередке…

Секст делает паузу, оглядывая сидящих, и продолжает:

– Да, жарко у вас. Хотя жару я переношу легко. А вот в Британии вы бы отморозили себе причинное место. Голые ублюдки, все в синей краске с головы до… Спасибо, счастье мое, сколько мы тебе должны? Так вот, эти ублюдки совсем нечувствительны к крио, то есть к холоду. Конечно, все зависит от воспитания, но мне больше по душе ваша вонючая братия… Никого не хочу обидеть, а за того, кто обиделся, я не дам и ломтика полусгнившего илтита, то есть лосося.

Секст обводит взглядом притихших евреев и вдруг взрывается:

– Эй! Ты что это, плевать вздумал? Плевать на стол и вредно, и глупо. Есть особый горшок, в него и плюй! А если ты не просто плюнул, а что-то имел в виду, когда плевал, то послушай внимательно! Шамах! Послушай! Слышишь топот за стеной? Это наши солдаты. Они повсюду, и, сколько ни плюй, они здесь останутся навсегда! Сколько ни плюй, ни тебе, ни другим вонючим евреям не сбить пыли, что мы поднимаем своими ногами в вашем грязном еврейском мире, в вашем мелухлах яхуди… Кто тут у вас царь? Я спрашиваю, кто тут у вас мелех. Ирод Великий? Так он же араб – что с той, что с другой стороны. Но он и еврей. А еще – друг императора Августа, которого я однажды видел собственными глазами, да будь он благословен… Хотя он же – бог, вот пусть сам себя и благословляет.

Секст сделал секундную паузу и провозгласил:

– Теперь вам все понятно, мои маленькие еврейские друзья? Держите свои плевки при себе. Мы пришли, мы здесь, и мы никогда не уйдем. Per omnia saecula saeculorum. Во веки веков и превыше всего…

А теперь я готов перенестись с вами в Каллирое, город, где царь Ирод Великий выстроил себе бани над целебными горячими источниками.

Глава 2

Ироду в тот момент шел семьдесят третий год. Тучный, с громадным животом, подверженный неистовым приступам бешенства, он стал виновником смерти многих, в том числе людей близких – мы бы сказали, если бы речь шла не о царе, дорогих. Ноги его никак не могли согреться, а боль в икрах едва не заставляла лезть на стенку – так он страдал. В те минуты, что я описываю, у него в гостях был прибывший из Рима Луций Метелл Педикул, и, после того как гость и хозяин насладились горячей баней, их провели в баню потогонную, где служитель мягким скребком принялся сгонять с их тел пот, смешавшийся с целебным маслом. Раб принес вино. Метелл принял кубок и заявил, что должен объявить царю нечто, и что, объявляя это, он желает выказать максимальное почтение к хозяину и его дому.

– Какое почтение, Метелл, между теми, кто сидит нагишом? Посмотри на мое брюхо. Хотя лучше не смотри. Именно там, в своем преклонном уже возрасте, я веду главные войны, хотя у меня есть и прочие поля сражений.

Взяв в рот немного принесенного вина, он выплюнул его на стоящего рядом раба и сказал:

– Ослиная моча. Принеси фалернского! – И, повернувшись к Метеллу, спросил: – Так что там у нас с почтением?

– Император говорит, – начал гость, – что великому правителю не к лицу превращать свою личную жизнь в публичное действо. Особенно в землях, основу существования которых составляет мораль! Прошу меня извинить, но именно это я был обязан передать.

– Показуха и лицемерие! – ухмыльнулся Ирод. – Мойте ручки перед едой, держите горшки и жаровни в чистоте! Все это идет от фарисеев! Грязные свиньи. Мораль не имеет никакого отношения к заботам правления. Кстати, это я узнал именно от римлян.

– Император Август, – мягко продолжал между тем Метелл, – использовал бы здесь слово цинизм. Он верит в добродетель не только жены кесаря, но и самого кесаря.

Почти бегом вбежали рабы с кувшинами фалернского. Ирод сделал несколько глотков, после чего сказал:

– Прошу тебя, Метелл, рассказать мне за обедом все, что ты знаешь о добродетели. Здесь же я должен заявить: у правителя нет иных забот, кроме забот управления. А начинаются они в семье. Император Август лишен удовольствия иметь свору сыновей и дочерей, которые только и мечтают, как бы половчее сорвать с него корону. Конечно, пришлось кое-кого и утихомирить. Но я люблю кровь не больше, чем император Август. Все, что мне нужно, – это мир и покой.

Они перешли во фригидарий, зал более прохладный. Метелл немного поплавал в бассейне, пока Ирод, тяжело отдуваясь, сидел и, поглощая виноград ягоду за ягодой, плевался косточками в стоящего сбоку от него раба. После этого, насухо вытертые, умащенные дорогими маслами и одетые в широкие тоги, хозяин и гость перешли в зал для приемов, где их прихода ожидало юное население сераля, принадлежащего царю, неподвижное, словно мебель. Чертыхаясь и прихрамывая, Ирод сел на место. Внесли кувшины с вином, фрукты, сдобренные специями колбаски, вертела с птичьей мелочью, оливки, корнишоны, поджаренный хлеб с сыром и прочие деликатесы, способствующие разжиганию аппетита.

Устроившись поудобнее, Метелл спросил:

– А что, палестинцы все так же больны своей историей? Их трудно убедить в том, что история, как и весь остальной известный нам мир, есть лишь одна из провинций Римской империи.

– Как я завидую твоим зубам, Метелл, – проговорил Ирод, с восхищением глядя на гостя. – Какие они сильные и красивые! Это ужасно, когда начинаешь терять зубы. – Сказав это, он обратил внимание на одну из женщин сераля: – А это что? – показал он на большой синяк, украшавший ее бедро. – Опять дрались? Вы дождетесь, что я принесу большой бич и отделаю вас всех, маленькие злобные сучки!

– Исаак, – задумчиво произнес Метелл. – Авраам. Моисей… Язык сломаешь, произнося эти имена.

– Пророки появились раньше римлян, – сказал Ирод. – Стоит об этом помнить. Царь Соломон, чей храм я перестраиваю, был уже немолод, когда Ромул и Рем еще сосали свою волчицу.

– Мы, римляне, не против местных религий, – покачал головой Метелл, – пока они не начинают конфликтовать с нашей верой в божественное происхождение императора. А жрецы этих религий обыкновенно оказываются весьма полезными для римского государства. Они ведь, как и мы, стремятся к жизни размеренной и спокойной.

– Обожествление императора не имеет никакого отношения к истинной религии, – проговорил Ирод, глядя с прищуром на крохотного жареного воробья, которого разделывал своими жирными пальцами.

– Ты говорил о пророках, – уточнил Метелл. – И до нас доходят эти разговоры. Расскажите-ка мне о пророках, ваше величество!

– Пророки… – ухмыльнулся Ирод. – Пророк – это человек, который предсказывает явление бога во всей его мощи и ярости. Он уверяет, что бог уничтожит грешников, и, если они не хотят этого, им следует перестать грешить. Пророк напоминает грешникам, что такое грех. Обличает их, клянет, требует прекратить и все такое прочее…