Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 28)

– Наконец-то ты появился, – сказал он. – Ты скрываешься за голосом моей матери, но я носом чувствую твое присутствие. Поди прочь, отец греха!

– Сынок! Ты говоришь несуразные вещи, ты сошел с ума! Я твоя мать, я люблю тебя, и мне так больно!

– Я закрою уши, чтобы не слышать тебя! Ты хорошо подражаешь голосу моей матери, но там, где у нее падающая интонация, у тебя – восходящая! Болтай, если хочешь, но это – пустая болтовня!

Наступила полная тишина. А затем, через час, послышался пронзительный, исполненный муки крик:

– Спаси меня, сынок! Так больно! Я не могу терпеть эту боль!

– Нет! Домой я не вернусь!

– Ты, ищущий зло, не видишь, что зло полонило твое собственное сердце! Ты – злой, жестокий мальчик! О, как мне больно! Эта боль – словно огонь!

Иисус колебался. Крик боли казался столь искренним, что он содрогнулся и посмотрел на запад, в сторону дома. Мать больна. Он – тоже болен. Здесь, в пустыне, действительно нет зла. Зло – среди людей, и именно там он должен сразиться с ним в полную силу. К тому же уже кружатся над ним стервятники – один, другой, третий. Они всегда знают, где ждет их хороший кусок подвяленного мяса, прикрытый грязными лохмотьями. Они прорвут их изогнутыми клювами, примутся отдирать сухие куски плоти, продираться внутрь, чтобы там, на глубине, добраться до еще влажных внутренностей.

– О, слава Богу, ты возвращаешься! Мне так нужны твои исцеляющие боль ладони, твой успокаивающий голос.

– Нет! – воскликнул Иисус и принялся молиться вслух. – Отец Небесный! Дай мне силы не слышать голос врага рода человеческого!

– О, сынок! Ты болен, ты сошел с ума!

– Сошел с ума? – воскликнул Иисус. – Это – не голос моей матери. Да, похож, но не вполне. Ты мог бы постараться получше, отец греха!

И тут Иисус услышал, из того же скопления камней, гортанный смешок.

– Мать твоя в наших руках, – послышался незнакомый мужской голос. – Она больна и слаба, и мы уж ее не выпустим из своих когтей. Хороший сын, просто чудесный сын!

Иисус облегченно вздохнул.

– Наконец-то, – сказал он. – Выходишь из укрытия? И скоро ли я тебя увижу? В каком, интересно, обличье? Светоносного архангела, прекраснейшего во всем воинстве небесном?

И воцарилась тишина. И длилась она так долго, что Иисус уже потерял счет дням. За это время он ушел далеко от точки своего первого свидания с Сатаной – но не потому, что хотел быть подальше от нечистого места; все места одинаково чисты и нечисты. Но здесь все напоминало ему о том, что он едва не поддался соблазну. Как-то на закате Иисус отдыхал у камня, который очертаниями напоминал гнилой собачий зуб. Неожиданно неровная поверхность камня словно расплавилась, и на ней проявилось лицо с длинным носом и рваным ртом. Зрачки светились, словно в них поселились светлячки.

Иисус заговорил первым:

– Почему бы тебе не явиться в своем собственном обличье?

– Еще чего! – отозвался голос интонациями и тембром самого Иисуса. – В образе светоносного Люцифера, прекраснейшего из всех ангелов?

И тут голос Сатаны изменился, а слова стали падать на каменистый песок пустыни, словно выпущенные римскими легионерами копья:

– Ангел, но, увы, падший! Падший, как это написано в ваших книгах. Кстати, ты, вероятно, знаешь, что эта история прямо противоречит тому, что было на самом деле. Пал не я, а Бог. Кстати, как ты меня воспринимаешь – как видение, спровоцированное муками пустых кишок?

– Вовсе нет, – покачал головой Иисус. – Я ждал тебя. В конце концов, мне льстит то, что я нахожусь в обществе зла в его начальных и завершающих формах.

– Завершающих? Ты веришь в завершение? Веришь в то, что мое бытие подойдет к концу и я с душераздирающими стонами растворюсь в небытии, уступив кому-то свою победу?

– Ты отлично понимаешь, о чем я говорю. Я говорю о зле, которое существовало до того, как сам человек познал зло. Я говорю о последнем враге человека, о гнили, которая лежит в сердце всего сущего.

– Да ты у нас изрядный оратор, как я погляжу! Но, прошу тебя, не говори о гнили. Ты думаешь, если зло смердит, то добро пахнет розовыми лепестками? Скоро ты заявишь, что Бог хорош так же, как вкус граната. Опасайся слов! В жизни есть вещи, более значительные, чем слова. Мир, любовь. И то и другое вполне обходится без слов.

– Странно слышать от тебя это слово – любовь!

– А почему странно? Совокупление мужчины и женщины, их тела, ерзающие друг по другу, медоносные ручьи извергающегося семени и последние судорожные крики совокупляющихся – все это мои заботы!

– Я произнес слово любовь!

– Я сказал его первым, малыш! Адам, между прочим, познал свою жену. Знание! Знание – вот что важно. А какой из плодов с древа познания самый сочный? Ну-ка, взгляни!

И Иисус увидел – увидел себя с Сарой, живой, в постели. Он работает как мощный насос – лицо бессмысленное, губы приоткрыты, а рот все шире и шире, и вот уже он кричит, а семя тугой струей бьет и наполняет Сару – так паводок наполняет иссохшее русло реки.

– Все это, – сказал Иисус, покачав головой, – есть освященное высшим авторитетом средство умножения количества человеческих душ.

– Да никакие души вы не умножаете! То есть, я совсем не хочу сказать, что вы не стараетесь! Напротив! Только толку мало. И запомни: любовь печется совсем не о человеческих душах. Главная ее забота – она сама.

– Такова уж цель Бога. Бог есть созидание, и мысль Бога – в нем самом.

Сатана усмехнулся.

– Ну а если мы уберем оттуда Бога? – спросил он. – Кто туда войдет? Ваш покорный слуга, вот кто!

– Слуга, который отказывается служить? – усмехнулся на этот раз Иисус.

– Ты все понимаешь буквально. Как это все убого! И у тебя совсем нет чувства юмора. А вот я, напротив, обожаю смех. Смотри и слушай!

И пустыня ожила огнями. Юные девы, и пухлые и, напротив, стройные, сбросив одежды, со всей страстью отдавались козлоподобным существам, чьи поросшие густой шерстью лапы судорожно сжимали их трепещущие от вожделения, влажные от пота бедра.

– Удовольствие, – произнес Сатана. – И никаких тебе разговоров о добре и зле. Кстати, довольно унылые и убогие словечки! А, между прочим, твоя плоть реагирует на то, что ты видишь. Ты же, в конце концов, человеческое существо. А теперь представь: ты сейчас станешь одним из них, сольешься с этой толпой – ты, такой большой и совсем без одежды. И что, ты будешь сейчас заниматься умножением количества человеческих душ, населяющих царство Господне? А когда ты тайно мечтал о тех фокусах, которые тебе хотелось бы проделать в постели с Сарой, но стеснялся предложить ей это, – ты что, тоже думал о душах? А ты вспомнишь о них, когда из тебя будет бить фонтан семени? Вряд ли! Но стоит ли волноваться? Ты же никому не причинишь вреда! Посмотри, как вы оба могли бы быть счастливы – ты и вон та женщина. А может быть, и та или эта! Слышишь? Они смеются, им хорошо! А ты что им хочешь предложить вместо этого? Мрачное, серое, унылое говно!

– Будь любезен, прекрати этот детский спектакль! Ты мог бы устроить что-нибудь посерьезнее. Соблазнять так соблазнять!

Невидимые силы зла послушно рассеяли видение. Теперь Иисуса окружал лишь холод ночи. Он хотел было устроиться на ночь в расщелине скалы, но дрожь не позволяла ему заснуть. С немалым облегчением он увидел, как к нему приближается, раскачиваясь, горящая лампа, которую, как оказалось чуть позже, нес сквозь темноту пожилой, чисто выбритый, абсолютно лысый человек в белых одеждах.

– Вот два ночных странника и встретились, – сказал незнакомец. – Слава Богу, что помог мне встретить человека, с кем можно скоротать ночь и не сойти с ума от стужи и ужасных видений, вызванных голодом. Издалека идешь?

Произнося эти слова, незнакомец ловко соорудил костер из собранных вокруг веток, нашел, посветив лампой, пару горстей соломы, а из складок одежды достал кремень и кресало.

– Сам-то я издалека, – сказал он. – С греческих островов.

Иисус сидел молча, наблюдая за бритым.

– А ты не хочешь узнать, что я делаю в Палестине?

– Не хочу.

– Ну вот, ты наконец и заговорил. Как ты находишь мой арамейский?

Огонь разгорелся, и незнакомец положил сверху костерка еще веток.

– Это – не лучший инструмент для проникновения в сердце истины, – продолжал он. – Я имею в виду – ваш, арамейский язык. Такие слова, как Бог, закон, у вас есть, как и в еврейском, но их значение замутнено предрассудками и условностями, в плену которых находится ваше племя. Ты успеваешь следовать за моей мыслью? Или я говорю слишком быстро? Или здесь не место для таких разговоров?

– Ты знаешь, кто я? – спросил Иисус.

– Какой нам смысл называть себя? Только взглянув на тебя да на твое место обитания, я понял, что ты – какой-нибудь святой отшельник, удалившийся в пустыню, чтобы размышлять о Боге, а еще о мере добра и зла в этом мире. Так?

– Оставь меня! – произнес Иисус. – Будь добр, затопчи костер и разведи его где-нибудь подальше. Может быть, ты и грек. Но то, что ты отец всякой лжи, мне ясно как день!

Лысый усмехнулся.

– Слишком большая честь для меня. Если бы я знал, что такое ложь, я бы знал, что такое истина. А я – не знаю. Значит, я отец того, что именуется незнанием. Может быть, ты знаешь, что есть истина? А может, это Бог, если он, конечно, существует, послал меня сюда, к тебе. И тогда, вооружившись истиной, я вернусь домой, в Грецию, чтобы посеять зубы дракона, если ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду. Но неужели ты не можешь уделить мне хотя бы час, чтобы поговорить?