Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 27)
– Покайтесь! Креститесь Духом Святым. Уже явился в наш мир Христос – тот, чьей обуви я недостоин развязать ремень. Он очистит вас от прошлых и будущих грехов. Покайтесь, ибо грядет Царствие Небесное!
Последователи Иоанна, а также досужие любопытные, которые постоянно менялись у входа в казармы, целыми днями стояли и слушали пророка. И хотя охрана периодически разгоняла толпу, люди собирались вновь. Солдаты, сидящие в казарме, издевательски гоготали над словами пророка и пытались заглушить его проповедь либо звоном мечей, либо топотом пляски, которую они исполняли прямо на решетке, либо грязными солдатскими песнями, которые они пели нестройным хором, но голос пророка поднимался над этим шумом, оставаясь ясным и мощным. В самом дворце происходящего слышно не было, но Иродиада думала о том, что происходит, и днем и ночью.
– Чернь по-прежнему там, – говорила она Ироду. – Их все больше и больше, и солдаты не могут их прогнать. С ним пора кончать.
– Успокойся, жемчужина моего сердца! Скоро Иоанн окончательно охрипнет и замолчит. А ты, во имя всего святого, займи свою голову чем-нибудь другим. Например, вышивкой.
– Тогда я сама прикажу его казнить. Какой из тебя царь? Ты даже хуже своего брата, четверовластник!
– Послушай, любовь моя! – сказал Ирод ледяным тоном. – Приказы в этом дворце отдаю я, и только я. Иоанна я отпущу. Не сейчас, а потом, когда возникнет необходимость проявить царскую милость. На мой день рождения, например. Но Иоанн не будет убит. Тебе понятно, сокровище моей души?
– Мне понятно только то, что ты – глупец и слабак.
– О, до чего мне все это надоело! – пробормотал царь, вставая из-за стола, за которым он читал трактат Френозия о союзе и борьбе Плоти и Духа. Отложив пергамент, на котором остались следы его липких пальцев, Ирод подошел к Иродиаде и наотмашь нанес ей пощечину: – Вот тебе!
– Глупец, негодяй и трус! – прошипела царица и выбежала из зала.
– Добавь еще, что я не исполняю супружеских обязанностей, и вообще – импотент! – прокричал он ей вслед. – Идиотка!
Саломея, совсем еще юная девушка, которая нашла дворцовую жизнь (если только ей не удавалось отхлестать плеткой какого-нибудь нерадивого слугу) унылой и скучной, решила, привлеченная криками пророка, пробраться к его темнице и разведать, что там и как. Восхищенная, с широко раскрытыми глазами, она слушала, как пророк гудел из своего подземелья, призывая всех покаяться, ибо грядет тот, кто,
Солдаты отговаривали Саломею приближаться к узилищу Иоанна.
– Держитесь от него подальше, ваше высочество, – говорили они. – Мы просим нас извинить, но лучше вам уйти, здесь вам не место. От него одни болезни и вши. Он грязный и голый, ваше высочество, и вам не пристало видеть такое.
– Голый?
– Ну да,
– Олоферн? Это тот, которому Юдифь голову отрезала?
– Ну да… То есть, точно, голова там есть, но это – не то… Одним словом, лучше бы вам не видеть, ваше высочество!
Это шуршащее шелковое одеяние, плотно облегающее тело, эта юбка, поднимающаяся чуть выше колена, эти, наконец, маленькие коленки и вся она – такая пухленькая аппетитная штучка! Ни один мужчина не… Но – нет! Она – царевна, и нужно сдерживаться. Хотя, как и всякая девушка, оформившаяся чуть раньше, чем нужно, она знала гораздо больше, чем казалось. Ее тело было более осведомлено, чем ее мозг, так сказать.
– Держитесь от него подальше, ваше высочество, вот вам наш совет…
Тем не менее время от времени, несмотря на предупреждения, Саломея ночью покидала свою спальню и направлялась к месту заточения пророка. Солдаты в этот поздний час уже не так пеклись о дисциплине, а большинство из них просто спало, да и сам пророк, забывшись беспокойным сном, лежал в глубине своей темницы. Хотя, сидя на решетке, укрывавшей каменный мешок, Саломея почти ничего не видела в тусклом свете коридорной лампы, она чувствовала скрытое волнение. А иногда она ложилась ничком на холодные ржавые прутья, и пророк, вдруг проснувшись, видел ее обтянутую шелком маленькую грудь, прижавшуюся к решетке, и все ее тело, распластанное так, словно она плыла в невидимой реке. Они молча смотрели друг на друга, ничего не говоря. Олоферн. Что они имели в виду?
В Назарете тем временем Иисус готовился к тому, чтобы начать свой главный труд. Как-то, возвращаясь из мастерской и чувствуя себя довольным оттого, что передал ее в надежные руки, способные обеспечить его матери достойный доход, он встретил Иоафама, который сказал:
– Такая замечательная мастерская, а ты оставляешь ее какой-то деревенщине. Я хорошо знаю его семью. Добра от него не жди.
– Но ты ведь присмотришь за ним, так?
– В оба глаза. Буду считать каждый завиток стружки. Его семейке нельзя доверять, а твоя мать – очень непрактичная женщина. Я же ее обсчитывал все эти годы, а она и не замечала!
– Ты на себя наговариваешь, Иоафам, – усмехнулся Иисус. – Я должен сделать то, что должен сделать.
– Пойдешь вслед за Иоанном Крестителем, как они его называют?
– Можешь и ты его так звать. Да, пойду.
– В тюрьму и на смерть?
– Если нужно будет – да!
Иоафам глубоко вздохнул.
– Ты сошел с ума, – сказал он. – Как, собственно, и весь мир. Этой земле нужны уважаемые люди, которые занимаются делом, которые понимают, насколько плохи времена, и прикладывают все усилия, чтобы они стали лучше. Ты же идешь бродяжничать! Хорошо, что отец твой не дожил до этих времен. По крайней мере, ему не придется тебя стыдиться. Нет, это все-таки сумасшествие.
Иисус лишь улыбнулся в ответ на эти слова.
Дома, за столом, он заявил матери:
– Сорок дней и сорок ночей.
– Но зачем? Зачем?
Резкими движениями, словно сердясь на что-то, Мария положила на тарелку сына еще тушеного мяса с соусом и подвинула к нему кусок хлеба из булочной Иоафама.
– Ешь! Ешь как можно больше, дитя мое. – И повторила: –
– Я должен испытать свой дух – насколько я способен противостоять злу. Насколько я буду силен – когда силы мои будут уже на исходе.
– В пустыне? Но в пустыне нет зла. Зло творит человек, и ты это знаешь не хуже, чем я. Ты убьешь себя, и это будет единственное зло, которое ты найдешь в пустыне. Ты умрешь, высохнешь, и твоя плоть будет съедена стервятниками.
– Думаю, этого не будет. Я силен. Ты кормила меня почти тридцать лет. Я найду воду и стану ее пить.
– Где ты найдешь ее там, в пустыне?
– Зло… – сказал Иисус, подумав. – В тебе, мама, зла нет, но в себе я иногда слышу рычащие голоса демонов. В мире существует два вида зла. Один – на совести человека, он сам создает это зло. Другой вид зла – это то, что человеку внушает Сатана. Я должен вызвать на бой отца всего зла и победить его. Он будет соблазнять меня, попытается обручить свои желания с моими желаниями, чтобы уничтожить меня. Но я выстою. А затем, по прошествии сорока дней и ночей, я отправлюсь на битву со злом, которое творит человек.
Он помолчал и, подчищая уже пустую тарелку куском хлеба, закончил:
– Ну, естественно, и со злом, исходящим от Сатаны, потому что первое неотделимо от второго.
И, пережевывая хлеб, он произнес, не очень отчетливо:
– Ты не должна волноваться.
– Я не должна что?
Иисус проглотил и произнес:
– Волноваться!
Ночью Иисус спал глубоко и спокойно и проснулся с первыми петухами. Только начинало рассветать, и было еще холодно. Стараясь не разбудить мать, он взял большой мех с чистой холодной водой из колодца и вышел на улицу. Край неба алел. Не медля ни минуты, Иисус двинулся на восток, в самое сердце пустыни, а вослед ему, словно боевой клич Сатаны, несся крик петухов.
Книга III
Глава 1
Через десять дней Иисус нашел чистый родник и, припав к нему, увидел в свете солнечных лучей изможденное, осунувшееся лицо, которое принялось, как и он, пить воду, только с другой стороны поверхности. Иисус улыбнулся, и отражение тоже улыбнулось – грустно и устало.
Формы, лица и голоса, которые являлись ему в беспокойных снах и в дневных видениях, были, как он прекрасно понимал, детищами его собственных фантазий. И только один голос, голос матери, едва не заставил его вернуться в состояние, которое Иоафам назвал бы здравомыслием.
– Я заболела, сын мой, – говорила мать, – и некому присмотреть за мной. Возвращайся, и как можно скорее. Слава Богу, что я могу говорить с тобой на таком расстоянии и ты слышишь меня! Я мучаюсь от боли в правом боку – словно меч пронзил меня. Я едва держусь. О, возвращайся поскорее!
Стоял ясный день, и голос, как понял Иисус, исходил не из его собственной головы, а откуда-то со стороны – от скопления разбитых камней, перемешанных с выбеленными солнцем костями мертвых птиц.
– Нет, мама, я не могу. Ты же знаешь…
– Меч пронзил мое сердце, сынок. Пророчество, слышанное мною в Вифлееме, сбывается. Возвращайся к своей маме. Я поправлюсь, и мы вновь счастливо заживем вместе.
– Ты считаешь, что я должен забыть о своем призвании и жить так, как живет большинство людей?
– О, дорогой, мы поговорим об этом, когда я выздоровею. У тебя есть обязательства и перед матерью. Боль невыносима. Я попрошу жену Иоафама приготовить тебе тушеной баранины с травами. А в его лавке – такой вкусный хлеб! Ты голоден, ты болен. Если ты умрешь в пустыне, я этого не переживу.
Иисус горько усмехнулся.