Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 26)

– Любишь убивать, госпожа моя? Какая же ты у нас кровожадная! И как тебе это идет! Красавица-невеста, мечтающая о кровавой казни! Блеск! А теперь послушай, что я скажу. – И он, резко сменив тон, заговорил с неожиданной жесткостью: – Я буду делать все так, как решу сам. От своего отца я узнал, что убийства не решают ничего. Сам он, убийца из убийц, на смертном одре понял, что кровь, которую он пролил, добра ему не принесла. Он умирал, а перед ним шла череда призраков тех людей, которых он либо приказал уничтожить, либо убил сам. Их были тысячи, и все они проходили мимо него и печально качали головой. Видишь ли, если ты начал убивать, ты уже не понимаешь, когда следует остановиться. В конечном счете, ты убьешь всех. Но я не хочу править кучей сухих костей. Поэтому мы не станем совершать необдуманных действий. Завтра поутру я пошлю за ним людей и в самой любезной манере приглашу его во дворец. Конечно, он мне откажет, но тогда его приведут силой, хотя и сделают это максимально вежливо.

– И ты бросишь его в тюрьму!

– Не все сразу, дорогая. А теперь – покинь меня. Я от тебя устал.

Иродиада злобно ухмыльнулась.

– Тогда, если пожелаешь, я пришлю тебе Саломею. От нее ты, похоже, не устаешь.

– У нас с Саломеей есть одно общее качество – мы с нею чисты и невинны, хотя ты, может, и увидишь в наших отношениях нечто фривольное. Но пусть она останется там, где есть. Я не хочу ее видеть. Я никого не хочу видеть. Я собираюсь поразмышлять о сущностях, которые лежат по ту сторону фантасмагорических теней, что мы именуем нашим миром. А позднее, может быть, мы и поболтаем с Саломеей о разных пустяках.

– Если ты только тронешь этого ребенка… Если ты тронешь его хотя бы пальцем!

– Кровь, кровь, кровь… Опять ты про кровь! Оставь меня! – проговорил Ирод. – Это царский приказ.

Вокруг Иоанна теперь сложилась некая группа людей, которые, несмотря на то что он всячески отрицал это, считали его тем самым, обещанным вождем, который, возглавив армию зелотов, прогонит римлян и объединит народ Израиля вокруг святого трона. Они требовали, чтобы Иоанн наконец сбросил с себя маску (странная метафора для человека, у которого физиономии практически не было видно из-за спутанных волос) и показал свое истинное лицо. Но среди окружения Иоанна имелись и те, кто верил каждому его слову, кто ждал Мессию и полагал, что изменения к лучшему должны произойти не во внешнем по отношению к человеку пространстве, а во внутреннем мире самого человека. Один из таких людей – его звали Филипп – как-то предупредил Иоанна:

– Они не забудут и не простят. Особенно эта женщина. Твоя миссия под угрозой. Что будет, если они придут и захватят тебя?

Иоанн несколько раз кивнул. Он сидел у входа в пещеру с Филиппом и еще одним из своих последователей, по имени Андрей. Перед ними горел костер, и они только что закончили трапезу, основным блюдом которой на этот раз была не жареная саранча, а вареная рыба и хлеб. Где достал их Филипп, узнавать мы не станем.

Глядя на огонь, Иоанн сказал:

– Я ожидаю двух событий, которые могут произойти в любой день. Первое – явится тот, за кем вы обязаны последовать, поскольку, как вы сказали, мое время – на исходе. Он должен быть крещен, и он об этом знает. Но он также знает, что должен оказаться здесь, пока за мной не пришли вооруженные люди от грешника Ирода. И все это может случиться в любой день. Возможно, даже завтра.

Истинными были слова пророка. На следующий день, с утра, когда туман еще не рассеялся над Иорданом, а небо затянуло тучами, у реки выстроилась длинная очередь желающих принять крещение. Перед Иоанном стояла женщина и бормотала:

– Мне приснилось, что я совершаю грех прелюбодеяния с мужем моей дочери, и этот сон был так же ужасен, как и сам грех. А еще я оскорбила своего соседа на городском рынке…

Иоанн ласково улыбнулся и подвел женщину к воде, которая, отражая на своей глади серые клубящиеся облака, цветом напоминала поверхность воинского щита. Затем пророк поднял взгляд и на противоположном берегу увидел Иисуса. Тот снял сандалии и вошел в воду. Иордан в этом месте был неглубок. Иисус, не глядя на Иоанна и виду не подав, что они знакомы, перешел реку, добрался до конца очереди, скрестил руки на груди и, опустив глаза долу, принялся ждать, когда настанет его черед креститься.

– Я стирала в субботу, – каялась очередная женщина. – А еще я заставила свою дочь в этот же день собирать хворост для плиты. Ты меня слушаешь?

Но Иоанн смотрел мимо нее.

– Да, я слышу тебя, – проговорил, наконец, он. – Ты хотела сказать что-то еще?

– Да. Мне очень жаль, что я так поступила.

И Иоанн крестил ее в водах Иордана.

То, что произошло потом, было, как я боюсь, подано в многократно искаженном суевериями виде, что толпе обычно нравится больше, чем правда. Говорят, будто бы Иисус глянул на небеса и увидел белого голубя, которого преследовали стервятники. Голубь спустился, завис над головой Иисуса на высоте в пять локтей, а стервятники, словно испугавшись чего-то, моментально улетели. Солнечный луч внезапно пробил окно в густой облачности, и по всей местности распространилось сияние. Очередь Иисуса тем временем подошла. Перед ним оставался лишь один из желавших принять крещение, беззубый старик, который с самым суровым видом исповедовался:

– Я воровал, господин мой. Я лгал и блудил.

– Что-нибудь еще? – спросил рассеянно Иоанн.

– А разве этого мало?

Иоанн крестил старика. Тот поднял голову, с которой стекала вода, открыл рот, и в этот момент по округе разнеслись слова:

– Сей есть сын мой возлюбленный, и в нем мое благоволение!

– Что? – переспросил Иоанн старика. – Что ты сказал?

– Я сказал, что все это длилось недолго.

И вот сошлись они – Иоанн и Иисус, приветливо улыбаясь друг другу.

– Мне надобно креститься от тебя, – покачал головой Иоанн, – а не тебе от меня.

– И тем не менее, – отозвался Иисус, – сделаем все, как должно. Начинай.

И Иоанн крестил его, а потом попытался встать перед Иисусом на колени, но вода была глубока, и у него почти ничего не вышло. Увидев это, Иисус быстро, но нежно обнял Иоанна, поднял его с колен, а затем отправился через реку на другой берег, туда, где лежали его сандалии.

Позади него какая-то старуха, глядя ему в спину, сказала, обращаясь к стоящему рядом с ней старику:

– Важный, видно, человек.

– Но он же не покаялся и не исповедовался, – сказал старик. – Ты заметила?

– Еще бы, – отозвалась старуха. – Так уж у них заведено. Важный господин.

Иоанн, кивнув, подозвал Филиппа и Андрея. Разбрызгивая воду ногами, они подбежали.

– Все начнется в Назарете, – сказал он. – Запомните – Назарет.

– Это он?

– Он вернется в Назарет. Там-то все и начнется.

– Мы должны последовать за ним?

– Вы увидите его в Назарете.

На следующий день Иоанн проповедовал на площади в небольшом поселке возле реки. И он сказал:

– Есть ли такая необходимость в водном крещении, спросите вы. И я отвечу – да, потому что тогда внутри нас свершается нечто, чего раньше никогда не было: душа ищет и находит то, что располагается вне каждого из нас, ибо есть в нас душа, но есть и дух, связующий души.

Тогда кто-то из небольшой толпы слушателей спросил:

– А Ирод-тетрарх уже принял крещение?

– Мое самое горячее желание состоит в том, чтобы он показал в этом пример своим подданным, – ответил Иоанн. – Но, увы, он погряз в грехе и, похоже, получает от этого удовольствие. Каждый день молю я Господа, чтобы он вразумил царя и наставил его на путь смирения и покаяния.

– Ты хочешь сказать, что он должен прогнать свою жену? – продолжал вопрошающий.

– Именно! Всем нам должно следовать закону Моисея.

– А нет ли признаков государственной измены в том, что ты говоришь?

– Единственной формой измены в мире духа является нарушение закона, данного нам Господом.

– А разве царь не стоит над законом?

– Вы слышали мои слова, – покачал головой Иоанн. – Ни один человек не может быть выше закона.

– Иоанн, сын Захарии, – сказал тогда его собеседник, – ты обязан пойти к царю со мной и моими двумя спутниками. Вот они.

И он показал на двоих завернувшихся в плащи людей, стоящих рядом с ним.

– Мы живем во дворце, и у нас есть приказ пригласить тебя к царю, чтобы ты поговорил с ним.

– Но благословенные воды Иордана, увы, не потекут в царский дворец, – сказал Иоанн. – Передайте Ироду, что Иоанн Предтеча ждет его, и когда царь придет к водам Иордана, покается и, будучи крещен, очистится от греха, светлая радость овладеет землей и небесами.

– У меня нет таких полномочий, – сказал человек и, сбросив плащ, оказался в кольчуге и с мечом, какие обычно носит городская охрана. Его спутники последовали примеру своего командира.

Большинство собравшихся, не питавших особой любви к властям, стали быстро расходиться.

– Если ты не пойдешь добровольно, – продолжал между тем офицер, – мы должны будем применить силу, хотя у нас приказ – не причинять тебе вреда. – Он откашлялся и провозгласил: – Ты обвиняешь царя нашего, Ирода Антипатра, в совершении преступлений, в коих он не может быть признан виновным по праву своего рождения и статуса, а потому…

– Ни слова более! – прервал говорящего Иоанн. – Все понятно: я арестован.

И солдаты увели его.

Но отвели они Иоанна не к царю, а в дворцовую тюрьму и поместили в глубокий каменный мешок, сырой и темный. Сверху мешка находился люк, прикрытый железной решеткой, приподняв которую солдаты сбросили пророка вниз, на скользкий и влажный пол, по которому тяжело прыгали жабы. Скупой свет проникал в камеру Иоанна лишь через эту решетку, которая была частью прохода, что вел из солдатских казарм на улицу. По нему постоянно ходили солдаты, грохоча сандалиями по крышке узилища пророка. Через люк Иоанну бросали хлеб и кости – трое охранников поднимали решетку, а четвертый швырял вниз еду через открывшуюся щель. Стражники были достаточно милосердны, спуская в темницу Иоанна кувшин с водой, привязав предварительно к его горлышку веревку, но часть воды, расплескиваясь, пропадала. Удовлетворять низшие телесные потребности Иоанну приходилось в дальнем конце своей темницы, где он забрасывал продукты жизнедеятельности соломой, пучки которой солдаты, если не забывали, сбрасывали вниз. Но, несмотря на тяготы заточения, Иоанн до самого конца не отказался от своей миссии. Снизу, из каменного мешка, доносился его громоподобный голос, достигавший и улицы, примыкавшей к казарме: