Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 25)

Нет, Ирод Антипатр не требовал немедленного соития – он уже неторопливо и обстоятельно входил в состояние полной импотенции. Но видеть юное тело обнаженным, полуобнаженным, медленно освобождающимся от одежд, да еще желательно – изгибающимся, тяжело и страстно дышащим, имитирующим движения, принятые в акте любви, – все это заставляло отдельные члены (точнее – один член) тетрарха слегка набухать, и если в этот день боги – не имеющие никаких родственных связей с Богом Израиля – улыбались Ироду, то все заканчивалось вялой поллюцией. Как я уже сказал, мне неловко излагать такого рода обстоятельства – не менее чем моему читателю о них слышать; но я также говорил, что моя обязанность рассказчика заставляет меня не опускать в повествовании и самых грубых житейских подробностей – исключительно и только ради правды.

Иродиада была красивой женщиной, но красота ее превзошла саму себя во время кровосмесительной брачной церемонии, когда, одетая в наряд невесты, с видом самым соблазнительным, во главе процессии она шла рука об руку со своим мужем-тетрархом. Оба они были облачены в одеяния из шелка и парчи, украшенные мириадами сияющих драгоценных камней. Оркестр из флейт, труб, барабанов и цимбал играл торжественные мелодии, а юные девы бросали цветы на дорогу, по которой шла отвратительная пара. Загипнотизированные роскошью процессии, подданные царя Ирода стояли по сторонам дороги и приветствовали новобрачных, причем многие делали это вполне искренне. А над толпой возвышался лохматой головой и обвислыми плечами некто с суровым взглядом, который при прохождении пары воскликнул:

– Ирод! Царь Ирод! Ирод Антипатр!

Солдаты попытались затолкать говорящего в толпу, подальше от глаз тетрарха, но лохматый, похоже, не собирался уступать, желая немедленно обратиться к тетрарху. Ирод же сказал своей невесте:

– Это мой дальний родственник, дорогая. Я слышал, что Иоанн, сын Захарии, стал чем-то вроде пророка, но никак не ожидал встретить его здесь. – И, обратившись к солдатам, приказал: – Пропустите его.

А когда тот вышел из толпы, спросил:

– Ты ведь Иоанн, верно? Чудесное дитя бесплодного старческого лона. Я ведь не ошибся? Мне не нравится, как ты оделся на мою свадьбу, но, видно, делать нечего. Говори!

– Ирод, царь Галилеи! – заговорил Иоанн. – В святых скрижалях закона сказано, что мужчина не имеет права брать за себя жену своего здравствующего брата. Царица Иродиада, твоя жена…

– Да, я знаю, знаю, – недовольным тоном перебил его Ирод. – Она жена моего брата Филиппа. И что? Будешь упрекать меня, жужжать мне в уши своими обвинениями, профессиональный святой? Дай-ка я лучше скажу тебе кое-что на ухо! – Иоанн наклонился, и Ирод произнес ему в ухо: – Что бы ты ни говорил, но я ее сегодня поимею!

Иродиада не слышала слов мужа. Лицо ее пылало гневом, драгоценные камни зло звенели на одежде. Иоанн отпрянул и возопил так, что слышно было всем:

– Ваш царь – страшный грешник! Женщина же, которую он называет своей женой, погрязла в прелюбодеянии. И всякий, кто откажется осудить эту греховную пару, сам будет объявлен грешником!

Солдаты хотели было схватить Иоанна и препроводить его в тюрьму, но Ирод остановил их и, ухмыльнувшись, сказал:

– Все, что ты говоришь, очень интересно! Но вряд ли такие речи уместны во время столь радостного события. Нет, нет, капитан! Отпустите его! Мы будем милосердны в день нашего бракосочетания.

И Иоанна отпустили. Он размашисто зашагал сквозь расступающуюся толпу, не переставая кричать:

– Грех! Страшный грех!

Но люди, которые просто не желали слышать о чем-то неприятном в столь радостный день (более того, напоминание о кровосмешении придавало некую греховную остроту событию бракосочетания, отчего дым факелов, поднимающийся к небесам, многим казался более пряным, чем на самом деле), толкали несущегося на них Иоанна, щипали его, смеялись в лицо. Но были и те, кто не участвовал в общем веселье, кто сурово смотрел на яркую сцену разврата, но они, в отличие от Иоанна, молчали – видимо, из скромности. Лишь один, ухватив Иоанна за руку, спросил пророка:

– Скажи, только быстро: если монарх живет в грехе, имеет ли он право управлять народом?

– Если ты хочешь, чтобы я что-то сказал о политике, ты будешь разочарован. Я борюсь с грехом, и если вижу грешника, призываю его покаяться – и не больше того!

– Но разве ты не тот, о ком сказано, что он прогонит чужеземца с престола и объединит нас под крылом Господа нашего?

– Я – не он. Я лишь предтеча, недостойный его славы и величия. А вам я говорю: очиститесь от греха! Покайтесь! Пусть омоют вас воды новой жизни! Креститесь именем грядущего спасителя.

– Нет, ты тот, кого мы ждем. Мы понимаем, тебе приходится скрываться. Но скажи: когда придет время собирать урожай?

– Ты говоришь загадками. Пропусти меня.

На берегу Иордана, как легко можно представить, собрались несметные толпы. Во дворце Ирода Антипатра, что вообразить не менее легко, царица Иродиада весь оставшийся день рвала и метала, восклицая:

– Это измена! Государственное преступление!

– Согласен, моя дорогая, – проговорил Ирод, возлежащий, без обуви, на длинном ложе, весь в мягких подушках. Рядом, держа наготове поднос со сластями, стояла служанка-эфиопка. – Пусть это будет называться государственной изменой, если говорить правду – это изменять государству и царю. Но какое чудесное ожерелье у нашей маленькой Саломеи! А какая прелестная шейка!

Саломея же, не по годам развитая маленькая кокетка двенадцати с половиной лет, все еще в праздничных нарядах, с плечами цвета свежего меда и кожей, кажущейся такой теплой от сияния изумрудного ожерелья, сидела у ног тетрарха (а ноги болели все меньше и меньше) и думала о своей мамаше как о страшной зануде, а о приемном отце – как об очаровательном душке, чьи изысканные комплименты заставляли ее чувствовать себя настоящей женщиной.

– Это государственная измена! – не унималась Иродиада. – Я требую его ареста.

– Требуешь? Это сильное слово, любовь моя. Но давай рассмотрим это дельце спокойно, как и подобает царствующим особам. Ведь ты, маленькая царевна… – Он обратился к Саломее: – … ты, маленькая царевна, наверняка считаешь, что во всем можно разобраться спокойно, так? Именно так ты и считаешь, наша сладкая птичка.

И, вновь взглянув на Иродиаду, Ирод продолжил:

– Сегодня, моя царица, мы участвовали в церемонии, на которой произнесли некие торжественные обещания. Любить друг друга, заботиться друг о друге, даровать друг другу то, что эвфемистически именуют телесными радостями, и так далее.

– Саломея! – обернулась к дочери Иродиада. – Выйди. Иди покорми павлинов.

– Ты считаешь, она слишком юна, чтобы понимать суть священных обрядов? Знать о том, что во время таинства бракосочетания говорят друг другу муж и жена? Ты не права! Мне кажется, царевна обязана знать и понимать действительно существенные, важные вещи – независимо от возраста.

– Выйди, Саломея!

– Но мама!

– Выйди, дитя мое!

Дитя надулось, нехотя встало с подушек и медленно пошло, дерзко покачивая бедрами, обтянутыми сияющим шелком.

– Очаровательна! Очаровательна! – проговорил Антипатр с ленивой улыбкой на устах. После этого он обратился к своей невесте: – Как я понимаю, брак со мной тебе нужен совсем не для того, чтобы радовать свою плоть.

– Существуют не только удовольствия, но и обязанности.

– Но если мы будем думать об обязанностях, а не удовольствиях, наш брак станет пустой формальностью, фантомом, туманом. Забавно: мне говорят, что я великий грешник, хотя грехом-то здесь и близко не пахнет.

– Ты глуп, – сказала Иродиада. – Вместо того чтобы открыть глаза на реальные проблемы своего правления, ты озабочен всевозможными мистическими глупостями – самим… самим нарушителем спокойствия.

– Может быть, это у меня в крови, моя драгоценная. Истинная реальность, которая лежит по ту сторону ее грубого воплощения, – вот что меня всегда интересовало.

– Все это хорошо, но пока ты тут занимаешься своей идиотской метафизикой, в Галилее начнутся беспорядки, и все – из-за этого пугала. Меня они попытаются прикончить, тебя лишат трона, а потом придут римляне и установят, как в Иудее, прямое правление. Да, в твоей крови что-то есть, только это – не кровь твоего отца.

– Да нет, отец ведь тоже был мистик. Только мистик, верящий в приход Мессии, мог устроить это жуткое избиение младенцев. Прикончить, ты говоришь? Меня они точно не прикончат, если я покаюсь и отправлю тебя назад, к брату Филиппу. Помни об этом, любовь моя. А пока пусть Иоанн вопит себе про грех и покаяние. Для людей это – бесплатное представление, театр. Вряд ли кто-нибудь, наслушавшись его бреда, станет делать что-либо серьезное и опасное для нас.

– Я требую его ареста. Я требую, чтобы он был наказан за государственную измену.

– Требую, требую… Вечно вы всего требуете! Давай договоримся о компромиссе, любовь моя. Я склоняюсь к тому, чтобы позвать Иоанна во дворец. Пусть живет здесь. Пусть ходит по всем залам, в саду, везде. Но как только он появится у ворот, чтобы покинуть нас, его будет ждать стража с острыми кинжалами.

– Пусть. Во дворце, в тюрьме – все равно. А потом, когда толпа позабудет о нем, с ним можно будет – без всякой суеты – поступить так, как поступают с наглым слугой…