Энтони Берджесс – Человек из Назарета (страница 24)

Царство! Ничего себе словечко! И как его понимать? Как метафору, говорящую о царстве духа, или же в буквальном смысле, как новую форму государства, со всем тем, что при этом подразумевается – восстание против римлян и учреждение новой, священной монархии? С самого начала во всю эту историю с миссией Иисуса вкралась некая двусмысленность, которая могла увести простачков, даже обладающих политическим складом ума, в ненужную сторону.

– Что же это за новое царство? – спрашивали Иоанна.

– В этом царстве будет все, чего нет в империи кесаря. Любовь, а не страх. Не будет ни рабства, ни тирании, ни стяжателей, ни богачей, нажившихся на неправедном. Это будет царство свободных душ, и править ими будет сам Бог.

Опасные слова. Желающие покаяться становились в очередь, и с каждым днем очередь все росла.

– Совершаю крещение сие от имени Всевышнего, – произносил над каждым Иоанн. – Да очистит святая вода тебя от желания грешить в будущем и смоет все грехи прошлого.

Но кто-то скажет, если ты очищаешься от желания совершать зло, ты одновременно очищаешься и от желания творить добро! Непростые слова, непростая теория. И тут, конечно, нужен толкователь – тот, кто все разложит по полочкам.

Как мы грешим?

– Я жульничал. Недовесил товару, когда работал в лавке…

– Я украл пять талантов у соседа и все свалил на его сына…

– Я позарился на соседку, хотя ничего и не сделал, чтобы добиться ее расположения…

– Я часто кричал на свою жену, да успокой Господь ее душу, и несколько раз бил…

– В прошлом году я пропустил Песах…

– Совершил я грех Онана…

И так целый день. Исповедовать и отпускать грехи. А потом – холодная ночь в пещере. На рассвете же – завтрак из жаренной на костре саранчи, запитый водой из Иордана. И вновь – выслушивать грешников, крестить, наставлять на путь истинный, пророчествовать о том, что грядет тот, кто грядет…

– Я ненавидел свою невестку и рассказывал сыну лживые истории о ее неверности…

– Я ел запрещенную пищу и запивал ее козьим молоком…

– Я совершила грех прелюбодеяния. А ночью, полная ненависти к храпящему рядом мужу, лежала и думала, как бы мне согрешить еще и еще…

Однажды Иоанн обратился к огромной толпе, в которой, помимо жаждущих очиститься от греха и приобщиться к новой жизни, оказалось много сомневающихся, а еще и тех, кто вечно искал повода побрюзжать, и проповеди Иоанна в этом смысле были поводом отменным. Виднелись в толпе и фарисеи, а также явные шпионы, которых власти иерусалимские подослали, чтобы спровоцировать пророка на преступные речи.

– Чего вы ждете от меня? – воскликнул Иоанн. – Чтобы я провозгласил конец царства чужаков в нашем святом городе? Объявил освобождение Иерусалима от того, что кто-то называет римскими путами? Не это обещано нам! Не об этом станет проповедовать тот, кто грядет. Ибо путы, от которых страдает человек, созданы им самим.

Из толпы раздался голос фарисея:

– Зачем нам нужна новая вера? Разве вера наших отцов плоха?

– Слышу голос фарисея! – вскричал Иоанн. – Да, среди вас много фарисеев, которым довольно мыть руки перед едой – в этом вся их вера! Много среди вас и саддукеев, для которых величие Господне – в богатстве, что они стяжали! И вам, фарисеи, и вам, саддукеи, я говорю: вы – порожденье ехидны!

И только эхо разнесло по округе: идны, идны…

Опасные слова. Самый верный путь нажить врагов.

– Ехидны! Ехидны! – продолжал между тем Иоанн. – Если идете вы ко мне, сотворите же достойный плод покаяния. И не думайте говорить в себе: отец у нас Авраам, ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму. Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь. Бойтесь секиры, что срубит вас и бросит в огонь.

Иоанн продолжал говорить в таком же духе, и во время проповеди его подошли к нему с обеих сторон два офицера Синедриона и вежливо предложили пройти с ними в местный суд, где собрались раввины из местных синагог, которым страшно хотелось допросить новоявленного пророка. Глаза их широко открылись, когда они увидели Иоанна, который держался скромно, но всем видом своим давал понять, как ему хочется побыстрее разделаться с допросом и вернуться к своим проповедям и крестящимся. Перед раввинами стоял высокий худой человек в драной верблюжьей шкуре (козьи шкуры давно истлели и пришли в негодность), лохматый и неухоженный. Раввины подавили улыбки на своих физиономиях, и их председатель приступил к допросу, отмахиваясь от мух отделанным слоновой костью веером (римский подарок, предположительно из Египта).

– Итак, господин мой, – начал председательствующий, – сообщи нам, как тебя звать.

– Сначала я скажу, как меня нельзя звать, – отозвался Иоанн. – Нельзя звать меня Мессией. Мессия лишь грядет.

– Выходит, что ты – Илия-пророк, вновь вернувшийся к нам?

– Я – не Илия!

– Так кто же ты?

– Я – глас вопиющего в пустыне. Я явился, чтобы спрямить пути Господни. Но я – не Илия! Я – его слово, воплощенное в дело.

– Кто дал тебе разрешение на совершение ритуала, который ты именуешь крещением?

– Тот, кто грядет вслед за мною. Я крещу вас в воде в покаяние, но идущий за мною сильнее меня; я не достоин понести обувь его; он будет крестить вас Духом Святым и огнем; лопата его в руке его, и он очистит гумно свое и соберет пшеницу свою в житницу, а солому сожжет огнем неугасимым.

– Ты имеешь в виду Мессию?

Иоанн не сказал ничего, лишь склонил голову.

– Подожди нас снаружи. Мы должны обсудить то, что услышали.

Иоанн вышел во внешний придел, раввины принялись совещаться.

– Ничего опасного, – сказал один. – Обычный сумасшедший.

– Он говорит страшные вещи, – заявил другой. – Хочет разрушить дом веры, его фундамент, его камни и опоры. А еще болтает о лицемерии, об омовении рук и о прочих подобных вещах. И кто такие, скажите, эти его ехидны и мерзость перед ликом Господним?

– Мы все об этом слышали, – кивнул третий. – Но есть ли здесь признаки ереси?

– Ереси? – переспросил председательствующий, взмахнув веером. – Ересь очень трудно доказать. Тем более что он – священник и вряд ли сознательно станет проповедовать еретические вещи. Не можем мы осуждать его и за его внешность. Внешность пророка. Нет, он, конечно, является источником беспокойства. Но не в религиозных вопросах.

– Тогда – в гражданских?

– Возможно, потенциально. Он уже много чего наговорил, хотя и старательно обобщал факты, допустим – о нарушении законов, регулирующих брак.

– А, так вы имеете в виду…

– Именно это я и имею в виду. Оставим все это гражданским властям.

– Тогда нужно позвать его и сказать, что он свободен?

– Я думаю, он уже ушел.

Случилось так, что мать Иоанна, Елизавета, состояла в родстве с семьей Ирода Великого, будучи троюродной сестрой первой жены царя, Дорис, которую, к сожалению, тому пришлось заставить замолчать. Иоанн, еще мальчиком, встречался в Иерусалиме с сыном Ирода и Дорис, Иродом Антипатром, и с чувством тошноты вспоминал, как потенциальный тетрарх закармливал его засахаренными фруктами и сладко-липким шербетом. Теперь они были уже взрослыми мужчинами, один – большебрюхим царем, правда только на четверть (а если точнее – на треть), любителем женской плоти, другой – суровым тощим пророком, проповедующим пришествие Мессии. Когда же Иоанн узнал о греховном желании Ирода Антипатра жениться на жене своего еще живого брата Филиппа, тетрарха Итуреи, его, проповедника воды и раскаяния, вновь стала душить тошнота, поскольку старые воспоминания слились с отвращением, которое поднялось в нем при получении этого известия.

Правда, справедливости ради, нужно сказать, что идея выйти за Ирода Антипатра пришла в голову, скорее, самой жене Филиппа, Иродиаде, к ужасу как раввинов, так и простых израильтян, свято почитавших закон, данный Моисеем. Ей захотелось стать супругой Ирода потому, что скуповатый Филипп не смог утолить ее жажду властвовать, как, собственно, и иные формы жажды, удовлетворение коих происходит в постели. Филипп ничего не имел против бегства жены и сквозь пальцы смотрел на совершаемый ею грех, потому что был рад избавиться от нее и надеялся, что его слабовольный и охочий до радостей плоти брат (вполне безобидный; не тиран, хотя и не слишком разумный и умеренный правитель) по причине полной беззаботности своей даст ей все, что она пожелает, – власть в провинции, голос в совете, возможность удовлетворить свою природную жестокость, что, кстати, послужит отличной заменой недостатка плотских удовольствий, в доставлении которых женщине Ирод Антипатр был еще менее квалифицирован, чем его брат (а брачная постель, как известно, – это рынок, и если у тебя нет одного товара, ты за ту же цену можешь предложить другой).

Мне немного не по себе оттого, что я вынужден рассказывать о брачных привычках и предпочтениях как царствующих особ, так и их подданных. Ирод Антипатр в молодости изрядно поистаскался и порастратил свою способность к наслаждению обычными радостями жизни, а потому в зрелые годы, чтобы получить удовольствие от любви, ему приходилось прибегать к самым фантастическим ухищрениям, которые только способно было предложить ему его изощренное воображение. Иродиада, которой Филипп совершенно неожиданно для себя сделал дочь, названную впоследствии Саломеей, поначалу не осознала, увлеченная открывшимися для нее возможностями наслаждаться властью, что главное, что привлекало Ирода в законном с нею браке, это возможность инцест приправить инцестом. Ибо в своем странствии по царству Эроса он достиг уже таких окраин, что единственное, что могло его возбуждать, была юная плоть, принадлежавшая существам обоих полов, а плоть Саломеи, хоть и женская, была, безусловно, юна.