– Тогда ты сказала: "Это ужасно грустно… когда любовь просто умирает". – Он поднимает на меня затуманенный взгляд.
– Ты помнишь? – шепчу я потрясенно, не веря своим ушам.
Держась за руки, мы шли в сиреневом парке. Не спеша возвращались домой после поэтического вечера.
– Оно о законченной любви, – тихо начала я, когда он выслушав стихотворение Тютчева в моем исполнении, попросил растолковать его ценность и помочь понять строки моего любимого стихотворения. Ему казалось это важным, я видела это в его глазах. – Она сидела на полу и перебирала все его письма, написанные ей. А он видит это и поделать ничего не может. Она опустошена, ведь он разлюбил ее и полюбил другую, намного моложе себя. У их любви истек срок годности, и это ужасно грустно, Дан. Когда любовь просто умирает.
Дан коротко кивнул.
– Оставляя после себя только эти несчастные письма, – подхватил парень, прижав меня к себе еще ближе. Так, будто и вправду понял глубину трагического события, вложенную автором в настоящий стих.
– Да-а-а! – Я поворачиваю голову, чтобы снова взглянуть ему в глаза. Немыслимо, он действительно понял!
– Принцесса, почему все твои любимые стихотворения такие грустные? – усмехнулся он, оставаясь при это серьезным и слегка хмурым.
В ответ я пожала плечами, но движение вышло почти незаметным, поскольку сильные мужские руки крепко обнимали меня и не отпускали ни на секунду.
– В грусти кроется совершенство, разве нет? – наивно спросила я спустя минуту, торопливо подхватывая ртом сползший кусочек шоколада с пломбира, внутри которого спрятана нежная и обалденно вкусная малина. Мое любимое мороженое. Дан купил мне его по дороге от театра, когда мы только входили в центральный парк, где повсюду росла венгерская сирень. Мои любимые цветы. Вообще, любая сирень. А рядом со мной любимый человек.
«Как же я… парю в этот момент. Меня окружает всё то, что я люблю. Такое невероятное совпадение. Такое идеальное свидание».
– В грусти кроется саморазрушение, – ответил Дан в своей обычной манере, и голос показался мне печальным.
– Перестань! – Я мгновенно пресекла власть его внутреннего самокритика и широко заулыбалась. – Не порть этот вечер! Я серьезно. Будь немного снисходительнее к себе и прекрати ассоциировать любое стихотворение с собственными поступками, о которых не помешало бы уже забыть, – настойчиво сказала я, игриво ткнув ему в губы кончик мороженого.
Я дерзко ухмыльнулась; он облизнул малиновую начинку и рассмеялся.
– У меня родилась гениальная идея! – неожиданно просиял парень и отпустил меня, слегка озадаченную столь внезапным порывом. – Погоди секунду. Оставайся на месте! – крикнул он, взяв направление к ближайшему дереву с лиловыми соцветиями сирени.
Улыбка заиграла на моих губах, когда я поняла, что именно собрался сделать Дан. Он выбрал самую пушистую охапку цветов и без стыда оторвал пять розово-лиловых веток.
– Это называется вандализм, – старательно пряча улыбку, воскликнула я как можно тише, нервно поглядывая по сторонам, чтобы никто не заметил наше варварство. Но приближающаяся ночь скрадывала любое подобное беззаконие.
– Я решил просто подарить своей девушке цветы, – беззаботно улыбаясь, Дан шагал ко мне с обворожительной весенней сиренью в руке. – Которых нет в обычном цветочном магазине. Но она их так любит, что я не мог больше смотреть, как она восхищенно буравит чужие цветы.
Мои брови строго сведены в немом укоре.
– Ну да, ведь теперь они стали моими, не так ли? – съязвила я. – Стоило их только сорвать с дерева в городском парке… за что, на минуточку, вообще-то полагается штраф!
– Ну ты ведь не сообщишь никому? – спросил он с наивным видом, заигрывая со мной и по-прежнему протягивая цветы. Как истинный мой поклонник.
Я прищурилась.
– Тебе просто надоело каждый день гулять со мной по этому парку, вот ты и сорвал их, чтобы я могла поставить в вазу, когда мы придем домой, и больше тебя не дергала. Но период цветения сирени всего две, иногда три недели! Эта крупица по сравнению с целым годом, так что мы придем сюда и завтра, и послезавтра, и все остальные дни, пока деревья не отцветут. Это ясно?
Я вздохнула, притворяясь оскорбленной, и резко выхватила у мужчины букет лиловой сирени. Это мое!
– Ясно. – Глаза парня смеялись, а рот улыбался, ведь Дан знал, что несмотря ни на что делал меня счастливой. Он знал, когда я счастлива и когда мое сердце светилось.
Поднесла к носу цветы. Свежий и слегка горьковатый аромат обласкал мое лицо. Сладкие нотки, шепот приближающегося лета. Это не венгерская сирень, та не пахнет. Я округлила глаза и быстро подняла шокированный взгляд на мужчину.
– Ты специально?
Когда успел-то рассмотреть сиреневый парк на предмет обыкновенной сирени? И каков шанс, что мы случайно оказались перед этим конкретным деревом? Его «гениальная идея» была вовсе не мимолетным порывом. Теперь казалось, он задумал это с самого начала. Но я даже не заметила, присматривался ли он к каждому кусту, который мы проходили, чтобы разыскать нужный, не менее восхитительный среди венгерской красоты.
– Цветы без запаха не полноценны. – Он смотрел на меня внимательным взглядом. Взглядом, исполненным любви без меры и конца. И от этого было так волнительно. Его голос, тихий, намного ниже и глубже многих, мной когда-либо услышанных за двадцать лет, он сводил меня с ума.– Ими можно только любоваться, трогать. Я же подарил их тебе, чтобы ты могла чувствовать их глубже. И я люблю, когда твоими цветами пахнет наш дом. Тут ты права. Я сорвал их специально. Чтобы ты «могла поставить в вазу, когда мы придем домой». Но я так же люблю гулять с тобой в этом парке, я делаю это не из принуждения. А потому что мне это нравится.
Улыбка не сползала с моего восторженного лица, пусть оно и выражало гораздо меньше чувств и выглядело почти невозмутимо, ведь следовало сказать нечто очень важное:
– Мне повезло с тобой. Да, я знаю, что ты так не считаешь. Но это так. Я не представляю, кто бы еще мог изо дня в день меня вдохновлять, как это делаешь ты. Я могу с уверенностью тебе поклясться, что девочка перед тобой родилась прошлой осенью. Когда ты стал ее жизнью. И получается… мне нет и года. Этой осенью будет год. Мой день рождения – это день, когда ты позвонил мне и украл на первое свидание в твоей студии.
На его лбу залегли тревожные складки.
– О, принцесса, – растерянно произнес Дан, – это было худшее свидание, не вспоминай о нем, пожалуйста.
– Тем не менее, – настояла я, обхватывая пальцами ладони твердое сильное плечо и ненавязчиво уводя нас домой. Было бы лучше, если бы мы ушли из этого парка раньше, чем кто-либо заметил мой подозрительный букет.
– Какое твое любимое стихотворение? – поинтересовалась я, когда мы прошли парк и вышли на улицу, откуда до дома было уже совсем близко. Я выкинула деревянную палочку от мороженого в урну.
– То, которое сегодня читали предпоследним, – ответил он просто, а потом вдруг заговорил серьезно, удивленно хмыкая: – Ты делаешь невозможное, принцесса. Ты прививаешь мне любовь к поэзии. Со мной этого еще никто не делал. Чувствую себя расплавленной глиной, из которой лепят что-то новое… Но мне это даже нравится.
– То есть тебе понравился поэтический концерт? – Я заглянула ему в лицо и невольно улыбнулась. – Если хоть одно стихотворение тронуло твое сердце или хотя бы мышление, то… это ли не успех? Видишь, вечер удался, а ты не хотел идти.
И Дан согласился со мной.
– Да, это было прекрасное свидание, – и улыбка его была искренней.
А потом он поцеловал меня, остановив посреди тротуара и нежно положив теплую ладонь мне на голову. Бережным и уже знакомым интимным жестом прижимал мои волосы к теменной части головы, отчего появлялось чувство защищенности в моей груди и я ныряла в него без страха. Дан берег меня, и это выражалось в подобных мелочах.
Я заводилась с полуоборота. От его заботы.
Дан ласкал губами нежно. Горячо. Дико. Подчиняя меня без остатка. Отдавая мне еще больше – всего себя. В квартиру мы вломились, круша всё на своем пути. Не переставая целоваться и не тратя времени на то, чтобы поставить цветы в вазу.
Дан покачивает головой, оставаясь таким же холодным.
– Не помню. Это что-то спонтанное и не имеющее очертаний. Просто твой голос на фоне сирени, но я не вижу ни твоего лица, ни картину в целом. Просто потусторонний голос и обрывок твоей одежды – это всё, что я вижу, – заканчивает парень и на долгие пять минут погружается в собственное сознание, охваченный только ему ведомыми мыслями, не замечая моей грусти. Он снова отгораживается и не смотрит на меня совсем.
В кармане его штанов раздается новый мотив – он поменял мелодию звонка, но почему? Его никогда не волновало, какая музыка стоит у него на телефоне при входящих звонках. Я была той, кто исправил обыкновенный незатейливый мотив, встроенный заводскими настройками, на песню, которая нравилась нам обоим. "Another Love" Тома Оделла. Но сейчас в воздухе звучит совершенно другая песня, незнакомая мне.
Я порываюсь спросить, но Дан уже прикладывает смартфон к уху, отвечая человеку на том конце.
– Сейчас? – спрашивает он, уставившись на ветки сирени, но почему-то не на меня. Мне мерещится, или это тот самый избегающий взгляд?
Кто ему звонит? Я чувствую, как что-то извне перебирает части моего сердца. Как если бы кто-то сильный и грубый дотронулся до него сквозь ребра своими шершавыми жестокими пальцами. Мне это не нравится. Не нравится то, что сейчас происходит.
