Энни Янг – Она была ДО меня… и ПОСЛЕ (страница 15)

– Закрыто же, – подмечаю я, внимательно изучив график работы, вывешенный у двери.

– Нам сюда, – Костя поманивает меня пальцами, и мы заходим за угол. – Держи.

Я оборачиваюсь с растерянным видом. У него в руках черный распоротый рюкзак, из которого он шустро вынимает такую же темную плотную ткань. Развернув которую, я понимаю, что держу в руках внушительный мужской фартук. Для рисования.

– Помочь?

– Я сама, – тяну я и неуверенно просовываю через голову горловую петлю фартука. Слишком низко – приходится высунуть обратно и укоротить под женский размер лямочные ленты. – А что мы будем делать? – Завязывая пояс за спиной, я озираюсь кругом. Безлюдно и пустынно скучно.

– Рисовать, – он небрежно указывает большим пальцем на белоснежную стену здания галереи и выхватывает из недр рюкзака несколько баллончиков с краской.

Я делаю испуганный шаг назад. Мотая головой и глядя на содержимое его рук.

– Я не умею.

– Эй, уметь не надо. Надо просто нажимать на клапан и выпускать на свободу краску. Желательно на стену. Но на всякий случай на, бери очки.

И мне протягивают защитную маску.

– Я…

– Бери-бери, – Костя зажимает мои пальцы вокруг очков. Потом еще и перчатки для меня достает.

– А здесь можно… ну, вытворять такое? – Я с сомнением обвожу взглядом стену. Она девственно чистая.

– Не гляди так несчастно, – Костю забавляет моя реакция, – поверь, там куча слоев краски.

– А так и не скажешь, – отзываюсь я, еще раз с изумлением осматривая поверхность для уличного граффити. – А это не запрещено? Тут рисовать?

– Галерея принадлежит одному моему знакомому. Мы вместе тусим иногда на вечеринках. Ко мне на днюху он тоже приходил, но ты, наверное, не помнишь. Твой парень же к тебе и на пушечный выстрел никого подозрительного не подпускал. А еще вы двое не отлипали друг от друга. Напились и сосались на моем кресле весь вечер.

Как порой глаголы бывают безжалостны. И тот праздничный апрельский вечер я отлично помню. И ночь: мы вернулись от Кости и зажигали вдвоем потом до рассвета. По пьяни наломали мебели и занимались любовью везде где только можно. В душе, на кухонном столе, на плюшевом кресле… Все фотографии со стен попадали. И любимый фотоаппарат Дана мы умудрились сломать. Это был настоящий тайфун.

– И не говори. Всё в прошедшем времени, – шепчу я чуть уныло, стоя в сторонке и наблюдая за тем, как парень продолжает выставлять на бетонный настил ряд баллонов. – А я точно должна это делать? Может, ты сам, а-то я всё испорчу?

– Ты просто обязана мне помочь, – упрямо настаивает на своем Костя, бросая на землю опустевший ранец и протягивая мне один баллончик.

– Ла-а-адно. – Мои пальцы нерешительно сжимают металлический цилиндр, и я в очках шагаю к стене.

– И всегда можно закрасить непонравившийся участок, так что не дрейфь. Твори.

– А что мне рисовать? Какая тема? – Я нервно тереблю в пальцах красный цвет.

– Искусство, как любое творчество, должно быть свободным, – дает Костя напутствие новичку. – Что хочешь, то и рисуй. Что первым придет в голову, тем и делись с миром. Можешь взять любой цвет или оттенок. Я всегда беру с собой штук пятнадцать разных красок, чтобы выделить детали.

Но я не решаюсь, только смотрю на движения мужских пальцев и на то, как распыляется на бетонном холсте бежевая краска. Хаотично на первый взгляд.

– А ты давно этим занимаешься? – интересуюсь я, завороженно следя за рождением нового художественного образа. Кажется, это руки. Женственные изгибы и линии. Плавный переход к чувственным плечам.

– С двенадцати лет, – весело усмехается Костя. – С тех пор как бросил художественную школу.

– Ух ты, – я поражена. Не знала такого факта о нем.

– Да-а, в одно чертовски жаркое осеннее утро я понял, что сидеть и пылиться в студии, не мое. Скучно до рвоты. Для этого полно других дураков, а я не хотел быть одним из тех скучных мимоз, которые радуют своих мам драматическим талантом созидать прекрасное. Я разве похож на неженку? – (Я качаю подбородком, отвечая на его скепсис). – А моя мама вот почему-то упорно во мне её видела и старалась приковать меня к холсту.

– Но у нее не получилось.

– Но у нее не получилось, – скосив на меня громкий взгляд, повторяет он мое заключение с истинным выражением бунтаря.

– Тебе больше нравится уличное граффити, – киваю я с пониманием.

– Именно! – с горделивой ленцой подтверждает художник.

– Тогда мои каракули нагадят в твоем многолетнем портфолио. Мне лучше к шведским стенам не притрагиваться, – отчасти серьезно, отчасти шутливо заявляю я, припомнив неожиданно к месту его фамилию. Шведов.

Он внезапно отходит от стены и прекращает водить по ней аэрозолем.

– Неправильная мысль. Я жажду увидеть твои каракули. – И небрежно выбрасывает руку, указывая на собственное творение. – Вперед. Можешь испортить и делать с ней всё что угодно. Разрешаю.

Я смотрю на него удивленно.

– Ты шутишь? Я этого не сделаю.

– Ты должна.

– Не-е-ет.

– Да-а-а.

– Нет.

– Да.

Наше противостояние длится минуту, а потом я сдаюсь и опускаю напряженные плечи.

– Ну ладно. Только… – я встаю на его место, которое он мне уступает, и неуверенно заношу баллончик над изображением женщины, – что рисовать? У меня красный цвет, – рассеянно изучаю металлический корпус и, нахмурившись, бросаю беспомощный взгляд через плечо. – Я не уверена, что он здесь к месту.

– Ничего не бывает не к месту, – философски изрекает Костя, серьезно встретив мой взгляд. – Просто внимательно взгляни на ситуацию и найди, куда применить то, чем владеешь.

Я набираю в легкие воздух и с шумом выдыхаю, понимая, что мне не дадут соскочить.

– Я попробую.

Он лениво кивает и поворачивает меня лицом к стене. А после отходит на пару шагов, чтобы не мешать.

«Я могу расставить акценты», – возникает идея в голове после минутного остолбенения, и я, решительно встряхнув баллон, начинаю пририсовывать женщине яркие сексуальные губы. Над подбородком. У нее еще нет лица, но я же примерно знаю, где должны находиться все части её тела.

Закончив с ртом, задумчиво прикусываю губу.

«А волосы… им же необязательно иметь стереотипный цвет», – Удерживая эту мысль в сознании, я принимаюсь закрашивать область вокруг головы и слегка заходя на зону лица. Словно ветер растрепал девушке длинные волосы и красные пряди частично упали ей на щеку.

Проделав это нехитрое дело, я медленно пячусь назад, оценивая свой вклад в создании картины перед собой.

– Видишь, ты нашла свое место, – раздается голос за спиной, и я с безудержной улыбкой оборачиваюсь к парню:

– Окантуешь? По-моему, необходимо добавить волосам розоватых линий и серых теней. Чтобы выглядело натуральнее.

Вокруг его глаз собираются морщинки.

– Нет уж, давай сама. А лицо, так уж и быть, на мне. – И наклонившись за нужными оттенками, он со смешком передает мне сначала розовый, затем темно-серый. Я с удовольствием приступаю к обрамлению всех своих акцентов.

– Тебе идет, – неожиданно произносит Костя, когда уступаю ему место и ухожу в сторонку.

– Что?

– Граффити.

– Не так, как тебе. Не думаешь заниматься этим профессионально? – Я наблюдаю за ним и за тем, как наш рисунок становится всё более цельным и утонченным.

– Не поверишь, думаю, – он бросает на меня короткий хитрый взгляд. – Я уже продал дедулин ресторан и собираюсь заявить о себе всему миру. Как сделал это Дан. В скором будущем я стану самым знаменитым граффитчиком, которого будут приглашать на самые грандиозные фестивали и масштабные шоу. Вчера мне на электронку пришел ответ. Знаешь, прошел в конкурсе. Меня пригласили на международную художественную выставку, где конкурсанты на глазах у публики будут воплощать на стенах свои самые оригинальные идеи.

– Звучит очень здорово. – Я так рада за него.

Ни на секунду не прерываясь от процесса, Костя с присущей ему скукой продолжает:

– Цель мероприятия: выявить самого нетривиального и неординарного художника. Угадай, кто это будет?

– Ты, – убежденно отзываюсь я, с такими амбициями и верой в себя ему суждено стать победителем.