Энни Янг – Она была ДО меня… и ПОСЛЕ (страница 11)

– Спроси у Олега или Кости. А ко мне с таким вопросами не обращайся. И перестань так изменять голос, это меня пугает. А я за рулем, между прочим, – нервно выпаливаю я и посматриваю в зеркало заднего вида. – Надоел сигналить! Да нормально я еду!

– Эй, – голос Дана смягчается, – всё нормально. Успокойся. Я спрошу у Олега.

Я делаю глубокий вдох и судорожно выдыхаю.

– Как там Мар? – заполняю я наступившую паузу, чтобы хоть что-то спросить.

Он хмыкает, как-то очень довольно:

– Поклевала и свернулась на мне клубком. Тарахтит как будто проглотила трактор.

Я начинаю посмеиваться. То ли истеричный смех накатил, то ли вся ситуация мне кажется забавной и… милой.

– Ты чего смеешься?

– Это мило, – просто отвечаю я и рвусь рассказать кое-что из нашей совместной жизни: – На самом деле, Мар очень тебя любит. Наверное, поэтому перебежала из моей спальни в твою. Ты не обижай ее, ладно? Она к тебе привыкла. Она частенько забирается на твои колени и засыпает на них. Всё-таки девочки любят больше мальчиков. Ты ее хозяин номер один, соответствуй и поглаживай почаще. Окей?

– Какая странная у тебя кошка. – Почему-то кажется, что он в этот момент весело ухмыляется.

– Странные существа всегда притягиваются к себе подобным, – подтруниваю я над ним. – Она любит тебя больше, делай выводы.

– Три спятивших чудовища под одной крышей, не многовато ли?

– Вообще-то я имела в виду только тебя. – Я сощуриваю взгляд, хотя передо мной лишь лобовое стекло, а не нахальное лицо одного невыносимого парня.

– Вообще-то, – передразнивает он, – ты ее хозяйка. К тебе она притянулась первой. Делай выводы.

Я улыбаюсь.

***

Когда наконец добираюсь до дома, я с разочарованным вздохом оглядываю гостиную: ни Дана, ни Марли на мужских коленях. А мне так хотелось взглянуть на эту трогательную картину. Но слышу, как из ванной доносится шум воды, и понимаю, он в душе. А любимую девочку обнаруживаю сладко посапывающей на своей кровати. Поправочка: на разложенном диване. Ибо в этой квартире одна единственная кровать, и та в спальне Дана. Вторая была хозяину ни к чему, и покупать ее после моего переезда также было бессмысленно. Кто же знал, что всё так обернется и когда-нибудь нам придется спать в разных комнатах?

Пару раз ласково пробежавшись ладонью по пушистому животику спящей Мар, я отодвигаю створки стильного серебристого шкафа и закидываю туда белую джинсовку. Потом заказываю в приложении большую гавайскую пиццу с ананасами и курицей – совсем нет настроения готовить ужин – и хватаю полотенце. А, привалившись к стене возле ванной, начинаю раздумывать над тем, куда сводить Дана завтра на свидание. Может, в наш автокинотеатр? Но там он бывал и прежде, до меня в смысле. Вряд ли новые впечатления и образы, полученные там со мной, перекроют старые и дружеские. Нужно такое место, которое ассоциировалось бы исключительно со мной и ни с кем другим.

– Давно ждешь?

Глубоко задумавшись, я и не заметила, как он вышел.

– Нет, только пришла, – отзываюсь с легкой улыбкой, медленно отклоняясь от стены и не отрывая взгляда от высокой полуобнаженной фигуры. Какие же у него красивые плечи… и тело. Волосы мокрые, кожа маняще влажная и гладкая, почти как у античной статуи. И руки, загорелые, сильные, – я так хочу, чтобы они меня обняли. Как тогда, в кабинете. Но зеленые глаза… словно предостерегающие, острые, прохладные, они заставляют бояться к нему прикоснуться. Иллюзия ли это или реальная угроза, но я, поникнув под этим пронизывающим взглядом, тихонько огибаю парня и захожу в ванную, бросив только одно:

– Скоро должны доставить пиццу.

За столько дней между нами ничего не изменилось. Ни объятие, ни неожиданная поддержка с его стороны во время съемок, ни сменивший отчуждение на веселые шутки телефонный звонок – ничто из этого не спасает мое положение. Меня всё сильнее охватывает ощущение, что чем больше я стараюсь, тем отчаяннее он борется внутри себя. А эта борьба в свою очередь вызывает в нем раздражение и импульсы злости. За последние три дня он сорвался на мне ровно три раза. Это происходит регулярно. Так часто, что у меня постепенно затухает надежда. Каждый всплеск возмущения в нем откалывает от нее живой нежный кусочек.

Мне выйти из ванной голой, напялить на себя откровенный пеньюар, что сделать? И есть ли в этом смысл? Мне важно получить от него любовь, а не похотливые мысли, спровоцированные обликом обнаженной девушки.

В конце концов, я выхожу из душа обернутая в полотенце и с распаренным порозовевшим лицом. Ноль косметики, волосы тяжелые, мокрые, струятся по спине и спереди. Я слышала дверной звонок, так что нисколько не удивлена, что Дан, уже переодевшийся в майку и свободные шорты, лопает свою половину пиццы, сидя перед ноутбуком с каким-то абстрактным макетом на экране.

– Чем занят? – интересуюсь я, присев рядом на диван.

– Сам не понимаю, – фыркает парень и поднимает на меня слегка презрительный взгляд, но выражение его тотчас меняется, едва он видит мое лицо и полотенце на обнаженное тело.

Глаза, в первые секунды рассеянные, мигом темнеют, в них где-то глубоко-глубоко пробегает ощутимый оттенок желания. Когда его жаркий взгляд задерживается на моем плече, будто касаясь обнаженной светло-бежевой кожи, я подношу кисть к своей шее и веерным движением пальцев как бы невзначай прикрываю этот участок кожи потемневшими светлыми волосами. Плохая была идея!

– Пойду переоденусь. – Я подскакиваю незамедлительно, но так, чтобы он не понял моего волнения.

– Разумная мысль, – комментирует Дан мой побег, но не насмешливо, как могло бы прозвучать, а с неким стоическим терпением, который он, видно, очень желает скрыть.

Когда я возвращаюсь в шортах и милой зеленой майке, я пытаюсь об этом не думать.

– Так чем ты, говоришь, занят? – повторяю я свой вопрос и подхватываю с коробки огромный кусок пиццы.

– Не напомнишь, за чей выпускной альбом я взялся? – произносит он многозначительно.

Я со священным ужасом округляю глаза.

– Бли-и-ин! Я забыла!

– Итак? – Брови его нахально взлетают на лоб.

– У меня сестра девятый класс закончила, и у них вышла лажа с выпускными альбомами. Их кинул фотограф. Аванс получил и с концами. Я попросила тебя помочь и ты не смог мне отказать.

– И почему я не смог?

Вот ведь, нашел к чему придраться. Разве это тема разговора?

– Потому что очень сильно меня любишь, – с вызовом отвечаю я и ожесточенно откусываю зубами кусок пиццы.

– То есть теперь мне делать этого необязательно? – Дан изображает наивность.

– Ты издеваешься? – хмурюсь я, очень стараясь не обижаться на его слова.

– Ну, раз причин больше нет, – пожимает он плечом.

– Дан, тебе приятно это делать? – Я пристально смотрю ему в глаза.

– Что именно? Этот альбом? Знаешь, с удовольствием бы отказался. И без этой возни дел по горло.

– Нет, – я вскидываю руку, прерывая его издевательский тон, – тебе приятно при всяком удобном случае тыкать меня носом в нынешние обстоятельства, а главным образом, в тот факт, что я мало тебе нравлюсь и вообще, ты меня не любишь?

Его взгляд резко ожесточается, а рот недобро сжимается.

– Заметь, ты сама заговорила об этом, – я чувствую в его голосе надвигающуюся угрозу, он стал ниже, мрачнее, медленнее, суровее. – Значит, понимаешь, что я тебе не рад. Не знаю, какие у нас с тобой были отношения, но сейчас ты меня сильно раздражаешь. И я тыкаю тебя носом в нынешнее положение? А ты? Что делаешь ты? Ты разве не делаешь то же самое, но ровно наоборот? При всяком удобное случае, – мрачно передразнивает меня он, – ты рвешься сократить между нами дистанцию, не уважая ни меня, ни мои чувства, ни мою болезнь. Оставь меня в покое ты наконец. Если я вспомню, что люблю тебя, так тому и быть. Но до этих пор не надо меня провоцировать и выходить из ванной в неглиже. – А он жесток. Но беда в том, что я знала, в кого влюблялась. – Или у тебя такой расчет? Влюбить меня через постель? А верную ли ты стратегию выбрала, детка? Задумайся. – Напоследок он оглядывает меня со страшным, неприятным снисхождением и, захлопнув ноутбук, уходит работать к себе в комнату.

Я остаюсь на месте и еще долго не могу прийти в себя, заставить двигаться. Если мне нельзя пытаться сократить дистанцию между нами, тогда что мне остается? Никогда еще не чувствовала себя такой потерянной. Безнадежной. Онемевшей.

Немигающим, невидящим взглядом я минут десять смотрю в одну точку, но вижу одну пустоту и слышу неразборчивый круговорот осколков в своем сознании.

Аппетит пропал, я убираю остатки пиццы в холодильник и, словно зомбированная, иду к себе. Наступает какая-то апатия. В иной раз я бы поехала в балетную студию, но мне лень даже поднять голову с подушки. К моему боку тихонько пристраивается Мар и тут же снова засыпает. Без забот и без нужды думать о завтрашнем дне.

Со вздохом цепляю с тумбочки телефон, но почти сразу возвращаю на место. В голове вспыхивает забытый и самый безопасный на настоящий момент вопрос: почему Дан не помнит свою ненависть к кошкам? Ведь ей больше, чем три года и два месяца.

Я вытягиваю ящик из тумбы и, нашарив в ней электронную книгу, скачиваю в нее несколько очерков и эссе, касаемых памяти. Меня привлекает этюд Челпанова, и я ныряю в него с головой. Во второй главе я нахожу один любопытный факт: память – это всего лишь слово, не более. За этим понятием скрывается множество воспоминаемых образов и психических состояний, и каждое существует отдельно друг от друга. Вследствие потери памяти мы можем утратить что-то одно или несколько актов из нашей жизни, тогда как всё остальное, где за каждую долю информации отвечают определенные участки мозга, сохранится нетронутым. Здесь даже приводятся примеры удивительных случаев, когда человек лишается исключительно способности узнавать букву «ф» при полной сохранности всей памяти. А один мальчик после удара головы забыл всё о музыке, больше ни о чем. Мог ли и Дан, помимо прочего, повредить какой-то специальный локус в голове, где хранилось его навязчивое впечатление о диком коте из детства? Наверное, мог.