Энн Пэтчетт – Святая покровительница лжецов (страница 6)

Когда я сдала экзамен, он пришел за мной с цветами, и я задалась вопросом, влюблены ли в него старшеклассницы. Пишут ли они в тетрадях по математике свои имена рядом с его именем?

Долгое время я не осмеливалась ездить по Сан-Диего из опасения встретить мать. Это был смешной страх, потому что мне было точно известно, когда и по каким улицам она ходит. Но как только мы перебрались в Марина-дель-Рей, я стала кататься повсюду, где хотела. Я на машине приезжала в энергокомпанию, чтобы лично оплатить счет; в продуктовый магазин, где, как я знала, выгодные цены на товары первой необходимости; мчалась в соседний город, потому что там некоторые продукты были лучшего качества. Я охотно отвозила Томаса по утрам в школу и, прежде чем высадить мужа у дверей, ползла в хвосте машин вместе с мамашами, по очереди доставлявшими в школу своих и соседских детей. Позже я присоединялась к родительским машинам в три или в пять часов – в зависимости от того, были или нет в этот день у Томаса с детьми тренировки по баскетболу.

Но однажды я не приехала, потому что была слишком далеко. Я двигалась по автодороге штата Калифорния вдоль Тихоокеанского побережья и слушала радио. Мимо мелькали холмы, а я вспоминала пожар, бушевавший здесь в прошлом году и оставивший после себя разрозненные группы колючих черных стволов. А теперь, всего через год и парочку тропических ливней, растительность снова была такой же сочной и зеленой, как раньше. Из-за этих холмов я и опоздала, а когда поняла, что не успеваю, решила не торопиться. Томас волновался, долго ждал возле школы, затем пешком пошел домой – проверить, может, я там. Потом подумал, что, возможно, разминулся со мной и я жду его у школы, и снова вернулся.

Не припомню, чтобы Томас когда-нибудь злился на меня. Иногда ночью, в постели, он пересказывал события тех семи месяцев, что предшествовали нашему знакомству, когда он повсюду искал меня взглядом.

– Помню, как-то ты пришла в церковь в красном платье, – начинал он.

– У меня никогда не было красного платья, – возражала я. Моя голова лежала у него на груди, рукой он обнимал меня за плечи.

– Это было красное платье с рукавами по локоть и круглым воротником. Еще на тебе были черные туфли без каблука и черный пояс.

– Наверное, это было мамино платье, – предположила я. – Я про него забыла.

– Ты сидела через проход от меня. Я всегда приходил попозже, чтобы сесть ближе к тебе, но в тот раз ты опоздала. Ты была одна. И села через проход от меня. Я чувствовал запах твоих духов. Волосы у тебя были еще влажными. Я не слышал ни слова из того, что говорил отец О'Доннелл.

На протяжении тех семи месяцев им владела глубокая печаль, потому он не мог их забыть – так моя мать не могла забыть о временах Великой депрессии и постоянно запасала на будущее всякие мелочи. Томас сказал, что дал Богу обет, и, хотя он не объяснил, в чем этот обет состоял, я догадывалась, что он касался не только любви, почтения и послушания. За ним стояло отчаяние, чем-то напоминающее отчаяние Ионы в чреве кита, заставившее его воззвать к Господу. Разница в том, что Томас, я уверена, не нарушил свою клятву – во всяком случае, за те годы, что я его знала.

Итак, если мои постоянные поездки и раздражали Томаса, он их со мной не обсуждал. Если мои опоздания, особенно к ужину, его нервировали, он меня не упрекал. Я старалась вернуться вовремя, и это мне почти каждый день удавалось. Именно тогда я начала чувствовать стеснение в груди. Иногда это ощущение будило меня ночью, и я лежала без сна, боясь сделать глубокий вдох. Я слушала дыхание Томаса, мирно спящего рядом, чувствовала тепло его тела в нашей постели и размышляла – как угадать, что Бог подал тебе знак? Что это в самом деле Божие знамение? Это были смутные, трудно определимые мысли, но я чувствовала, как они на меня давят, пока я сплю, хожу по дому с пылесосом, выбираю обои, покупаю хлопья или пишу письмо домой.

Это ощущение пропадало только за рулем. Мир смещался, повинуясь движениям моих рук. Я заставляла его бежать за окнами так быстро, как мне хотелось. В первое время я планировала, куда поеду. Находила оправдания или мелкие поводы, увлекавшие меня все дальше от дома. А потом сдалась. Перестала притворяться, что еду по делу, потому что врать себе бессмысленно. Люди думают, что ты держишь путь в какое-то определенное место, а на самом деле ты просто катишь куда глаза глядят. Мне нравилось ездить по утрам, когда на дороге мало машин. Нравилось ездить под сильным дождем и видеть мир за дворниками на лобовом стекле то размытым, то четким. Если было темно, я смотрела на огни обгонявших меня автомобилей; если светило солнце, я опускала стекла и, откидывая со лба спутанные волосы, искала глазами острова, Анакапу или Каталину. В каждом городе я покупала карты и забивала бардачок прочерченными маршрутами. Я изучала их ночью, когда Томас спал, а меня снова донимала боль в груди. Меня абсолютно не интересовало, куда ехать, я лишь рассматривала дороги, рисунок, в который они складываются, их форму и ширину, и представляла себе, какие пейзажи они мне подарят. Больше ничего не имело для меня значения.

Я продолжала ставить свечки в калифорнийских церквях, стоящих вдоль шоссе, проложенного вдоль побережья Тихого океана, но уверенности насчет того, чего конкретно я прошу у Господа, у меня поубавилось. Первый знак изменил образ моей жизни, побудив разделить кров именно с этим, а не с другим человеком. Получив от Бога ответ, я почувствовала себя еще более одинокой, как будто у нас осталось меньше тем для разговора. Я бросала в ящик монеты, брала спичку, опускала для молитвы лоб на ладони, но мои мысли занимали только те свечи, что уже горели. Кто был здесь до меня, о чем просил? Девушки все так же мечтают о любви и замужестве? Хотят никогда не оставаться в одиночестве? Или эту свечу зажег священник, привлекая верующих, которые полетят на свет, как ночные мотыльки? Я могла бы взмолиться: «Милостивый Боже, пожалуйста, держи меня подальше от Кармела, в сторону которого каждый день направляется моя машина». Это целый день езды. Я бы с удовольствием переночевала там и вернулась домой назавтра, но как бы я это объяснила? И что, если по возвращении Томас не спросит, где я была, потому что испугается, что я снова уеду и появлюсь уже через два дня, или через три, или вообще не появлюсь? Может, мне поехать в Орегон? Или на юг, через Мексику? Карты у меня были. Но я не могла молиться за то, чего не хотела. С тех пор как я убедилась, что молитвы исполняются, приходилось осторожничать.

Так текли дни, недели и месяцы. Я выбирала места с таким расчетом, чтобы успеть обернуться туда и обратно за один день. Работала я временным секретарем: если мне не хватало денег, звонила в агентство по трудоустройству. Выходила на работу на пару дней, иногда на неделю, печатала или регистрировала документы, отвечала на звонки, пока не возвращался постоянный сотрудник, а я снова садилась за руль и продолжала колесить по дорогам. Я не всегда держалась больших автострад. Многое удается увидеть, только если съехать на второстепенную дорогу: рабочих-мигрантов на клубничных полях, пальмы. Мне нравилось проезжать по боковым улочкам, рассматривать дома и стоящие во дворах велосипеды. Иногда я добиралась до Сан-Диего исключительно через пригороды. В городе я приглашала на обед мать.

– Чего тебе дома не сидится? – спрашивала она. – Томас что, не беспокоится за тебя? Господи, мне думать страшно, что ты повсюду мотаешься.

– Просто захотелось повидаться. Больше никуда не поеду, – успокаивала я ее.

– Я бы меньше волновалась, если бы знала, что ты дома, – возражала она, и, хотя я знала, какой дом она имеет в виду, мне хотелось надеяться, что она говорит о доме, в котором мы раньше вместе жили.

Через год после моего отъезда мать вышла замуж за Джо. Это меня огорчило – не ее замужество, а тот факт, что она сочла своим долгом дождаться, пока я покину дом. «Кто бы мог подумать, что мы с тобой будем, как две пожилые замужние дамы, встречаться за обедом в ресторане?» – любила повторять она. Мать была счастлива, что вышла замуж. Этот подарок она сделала себе сама, разрешив себе снова зажить нормальной, с ее точки зрения, жизнью. У нее все складывалось хорошо. На работе ее ценили. К ней ходили постоянные покупатели, которые желали, чтобы их обслуживала только она. Я пыталась поговорить с матерью. Рассказать о боли в груди, которая исчезала за рулем; признаться, что май для меня ничем не отличим от октября, а этот год – от прошлого, но как я могла изложить то, для чего у меня не было слов? Я сомневалась во всем, кроме одного: я знала, что люблю мать, ее красную помаду, ее изящные руки. Иногда, приехав в Сан-Диего, я заходила в магазин, останавливалась возле отдела аксессуаров и через прилавок с шарфами наблюдала, как она объясняет очередной покупательнице, как превратить себя в красавицу.

Врач пожал мне руку и поздравил. Я покинула его кабинет, вырулила на автостраду и вдруг забыла, как водят машину. Свернула на аварийную полосу и уткнулась лбом в руль. Я сидела зажмурившись и слушала шум проносящихся мимо автомобилей. Вдруг кто-нибудь притормозит, мечтала я, откроет дверь со стороны пассажира и даст мне совет, что делать. Я ждала не Томаса и не кого-нибудь из знакомых. Какой-то другой человек должен был заглянуть ко мне в машину, сесть рядом и сказать: «Вот как мы поступим, Марта Роуз». И, Богом клянусь, я бы все сделала, как он сказал. Но никто не пришел. Ни один коп не поинтересовался, все ли у меня в порядке. На протяжении трех лет я не понимала, что со мной не так, но в тот момент все мне стало абсолютно ясно. Я вышла замуж за мужчину, которого не люблю. Я ошиблась, приняв за знак то, что им не было. И мне хотелось чего-то другого, потому что, судя по всему, я жила не своей жизнью.