Энн Пэтчетт – Святая покровительница лжецов (страница 5)

– Вы оба такие милые, – похвалила она. – Хорошего вам вечера.

Насчет ветра я не ошиблась, но, к сожалению, моя юбка под его порывами стала похожа на развевающийся у нас за спиной флаг. На улице уже стемнело, а на пляже Империал-бич, куда мы спустились, перейдя через автостраду, было еще темнее, и я надеялась, что он этого не заметит. Звезды не светили, и только от волн исходил жалкий намек на свет. Днем было жарко, но к вечеру посвежело, и я ощутила запах – пахло не песком, солью или водой, а всем этим вместе. Мы остановились, и я, чтобы удержать равновесие, положила на плечо Томасу Клинтону ладонь и сняла босоножки. Я почувствовала, как он напрягся, словно испугался или забыл о моем присутствии, но, когда я отстранилась, взял меня за руку и прижал ее рядом с воротником своей рубашки. Так мы с ним и стояли. Было в этом жесте, странном и неожиданном, что-то такое, из-за чего у меня мелькнула мысль, как бы мне не простоять здесь всю ночь.

– Я знал, что в церковь вы ходите с матерью, – наконец произнес он.

Он стоял лицом к морю. Он говорил так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать его сквозь шум волн. Просить его повторить я не рискнула, понимая, что если он замолчит, то больше не скажет ни слова.

– Я знал, что это ваша мать. Знал, где вы работаете и где живете. Однажды утром я ехал за вами, когда вы шли от дома до «Симмз».

Я едва не хихикнула, посчитав это шуткой, но вовремя догадалась, что он абсолютно серьезен. Ветер поднимал с пляжа песок и задирал мне юбку.

– Не однажды утром, гораздо чаще, – спокойно добавил он. – Нет, я не сошел с ума. Господи, никакой я не сумасшедший. Дело в вас, Роуз. Когда я увидел вас в церкви… Увидел, как вы опускаете лоб на ладони, когда стоите на коленях… – Он пробежался своими пальцами по моим; его рука дрожала. – Я сел прямо за вами. Я смотрел сзади на вашу шею. И на ваше платье. – Он сильнее притиснул мою ладонь к своему плечу, но на меня даже не покосился. – Каждую неделю я собирался заговорить с вами – и вот наконец сделал это. Сегодня. Каждый вечер я сидел здесь и представлял, как скажу вам все. Все, о чем думаю. Так продолжалось семь месяцев. Вы решите, что я сумасшедший, но я не могу вам не признаться.

Сердце у меня колотилось так быстро, что я была не в состоянии думать ни о чем другом, кроме того, что и его сердце колотится так же быстро. Мое сердце бьется так же быстро, как его.

– Мне пришлось ждать, пока мысль о том, что я ничего вам не скажу, стала невыносимее мысли, что я должен вам все сказать. Есть ли тут хоть какая-то логика? И вот я увидел, как вы в одиночестве едите свой обед. Это было недалеко отсюда. Я вас не искал, но вы оказались рядом. Я привык думать, что мне достаточно хранить в душе ваш образ. И смотреть, когда захочу, на ваше лицо. На ваше прекрасное лицо.

Он замолчал и, по-прежнему глядя на океан, втянул воздух. Ветер поднял высокие волны. Черные, как ночь, хотя днем они были синими, как небо. Глаза у меня привыкли к темноте, и я смогла его рассмотреть. У него были светлые волосы, и он носил очки в тонкой металлической оправе. Красивый парень. Раньше я не задумывалась о его внешности. Помню, я заплакала, но не могу с уверенностью объяснить почему. Возможно потому, что очень долго ждала, пока услышу от кого-нибудь нечто подобное. Это звучало невероятно романтично. Чего только не навоображаешь, когда тебе девятнадцать! Можешь даже отказаться от всего, что составляет твою жизнь, и по единственной причине: какой-то человек сказал тебе на темном пляже что-то такое, что прозвучало романтично.

Он не сделал ко мне ни малейшего движения, но почему-то это произвело на меня особенно сильное впечатление. Другие парни, которым я дала от ворот поворот, все как один, целуя меня, выдергивали у меня из пояса юбки блузку и норовили облапать живот. Они не скрывали, чего хотят, тянулись к моей груди, шее, бедрам. Но я была сильнее любого из них. Мне ничего не стоило вывернуться из объятий и шагнуть в море, или попросить их отвезти меня домой, или просто уйти. Однако до сегодняшнего вечера я не догадывалась, что они чувствовали, когда пытались прижаться щекой к моей груди и удержать меня возле себя. Какое это было бы для них блаженство. Но я не позволяла им лишнего. В темноте на месте Томаса Клинтона мог оказаться кто угодно, но мне почудилось, что именно он понимает меня, как понимает только Господь Бог. Чем дольше мы молча стояли там и моя рука оставалась зажатой между его рукой и плечом, тем ярче мое подсознание расцвечивало сказанные им слова, пока они не забурлили у меня в желудке и груди и не растеклись по конечностям, как будто то была моя кровь. Ну да, моя собственная кровь. Самое примитивное проявление сексуального желания в девятнадцать лет на темном майском пляже у Тихого океана в Южной Калифорнии. Но я была слишком неопытной и приняла его за божественный знак.

Я повернулась к нему лицом, притиснулась к его груди, притянула его за шею, накрыла его губы своими, опустила его руку себе на спину и распласталась по нему, словно хотела пройти сквозь него, всем своим телом пройти сквозь него. Я стояла на одной ноге, а вторую подняла и обхватила ею его ногу. В прошлые разы, когда я вовремя останавливалась, я понимала, что от меня нужно чужому телу. Но тут я сама провела ладонью от его шеи до макушки, опустила руку вниз, просунув под воротник его рубашки, и вернула на прежнее место между нашими телами. Потом высвободила руки из рукавов платья и положила их ему на талию. А где был в это время он? Господь всемогущий, да я вообще забыла о нем, пока он не взял мои руки в свои и не оттолкнул меня от себя. Чуть придержал и посмотрел на меня, но испугался и отвел взгляд, поспешно натянул на меня платье, застегнул его и принялся искать в песке две отлетевшие пуговицы, но было темно, и он их не нашел. Он поднял белый пакет со своим стейком, который уронил, откинул мне назад волосы, взял меня за руку и отвел к машине. Он отвез меня домой, за всю дорогу не произнеся ни слова, проводил до двери и не поцеловал на прощание. Следующим вечером он позвонил и пригласил меня на свидание. И на следующий вечер тоже, и на следующий. Он женился на мне в конце лета в церкви Лурдской Богоматери, и отец О'Доннелл отслужил мессу. Из Викторвилла приехали родители и две сестры Томаса, и мы вселились в студенческие апартаменты для семейных. Мать поплакала, а когда я выносила на улицу последние коробки с вещами, ушла на кухню. Через год он получил место учителя математики в средней школе в Марина-дель-Рей. Вот и все. Все, что надо об этом знать.

2

Мать умела водить машину, но не делала этого. Утверждала, что разучилась. Заодно она забыла, как ездить в машине. Предпочитала по возможности ходить пешком. Если шел дождь, она надевала джинсы и футболку, убирала рабочую одежду в мешок из химчистки и вместе с обувью и кошельком укладывала в большой пластиковый пакет «Ай-Мегнин'з», запас которых хранился у нас под кухонной раковиной. Если ей надо было куда-нибудь далеко от дома, она садилась на автобус, но это ей не нравилось. Она говорила, что там грязно и полно народу, а она не любит толкаться среди чужих людей. Если возникало срочное, совсем срочное дело, она заказывала такси или просила управляющего, мистера Липтона, чтобы он ее подвез. Так она поступила ночью, когда мне было пять лет и у меня лопнула барабанная перепонка. Или когда у меня в четырнадцать лет поднялась высокая температура и я не узнавала мать, хотя она без конца спрашивала: «Кто я?» В больнице мне удалили аппендикс, а когда я поправилась, домой меня привез мистер Липтон, но мама дошла до дома пешком, поскольку не видела в возвращении особой срочности.

Тут не было никакой загадки. Дело в том, что отец умер в машине. То есть умер он позже, в больнице, что делает эту историю трагичной, а не просто очень печальной. Автомобиль почему-то потерял управление, воспротивился, несмотря на свой вес, силе притяжения и трижды перевернулся, после чего въехал на тротуар, где в тот момент никого не было. Позвоночник отца превратился в пыль. «В костяную пыль», – шепнул мне по секрету, когда мне было семь лет, двоюродный брат на заднем дворе дома моего дяди. Он был единственным, кто сообщил мне подробности. Мама никогда не делилась ими со мной, а я никогда не спрашивала. Отец провел пять недель в реанимации, где и завершилось начатое. Он умер от пневмонии, что, если я правильно поняла, походило на то, как если бы он утонул.

Но я любила водить машину, как обычно любят все запретное. Томас научил меня вскоре после того, как мы поженились. Он был терпеливым учителем, и ему нравилось, что он может мне чем-то помочь. Подозреваю, впрочем, что впоследствии он пожалел о своих уроках. Мы сидели на цементных ступеньках перед нашим домом, рядом с кустом красного гибискуса, который садовнику все время приходилось подвязывать, чтобы он не загораживал полностью входную дверь. Я закатала шорты как могла высоко, чтобы ноги немножко загорели, а Томас гонял меня по правилам дорожного движения. «В какой момент тропического ливня улицы наиболее опасны? – спрашивал он. – Который из двух автомобилей, одновременно подъехавших к перекрестку, имеет право первым его пересечь?»