Энн Пэтчетт – Святая покровительница лжецов (страница 7)
Теперь, подумала я, мне в определенном смысле будет проще – все упрощается, когда знаешь. Но лучше бы я уяснила это три месяца назад и уехала, когда внутри меня не было ничего, кроме чувства вины и печали. Я принялась мять свой плоский живот, вжимая ладонь в тело до тех пор, пока не почувствовала легкую боль, и надавила сильнее.
Ночевала я дома, но ни словом не обмолвилась о том, что сообщил врач. Утром за завтраком Томас проверял школьные тетради. Он преподавал в летней школе.
– Надо же. – Он ткнул пальцем в листок. – А ответ у нее правильный.
Я заглянула в листок. У девочки был красивый почерк. Мне стало интересно, влюблена ли она в него.
– Ты сегодня работаешь? – спросил он.
– В адвокатской конторе, – ответила я. – Это на неделю.
– Роуз, Роуз, – сказал он, нагнулся над столом, над мисками с хлопьями и чашками кофе и поцеловал меня в щеку и в губы.
У меня в горле образовался комок. Томас никогда не был плохим человеком. Никто не назвал бы Томаса Клинтона плохим человеком.
– Давай, – поторопила я. – Нам пора.
Когда мы приехали к школе, он предупредил, что сегодня не надо за ним заезжать.
– Погода хорошая, – объяснил он.
Но в Марина-дель-Рей всегда хорошая погода.
– Сделай из них умников, – пожелала я, потому что повторяла это каждое утро, высаживая его из машины.
– Постараюсь.
И он ушел, растворившись в толпе детей. Ему было двадцать шесть лет.
Я пришла к отцу О'Доннеллу не на исповедь. Я нуждалась в сообщнике. Мне нужно было узнать, где, желательно подальше отсюда, есть такое место, где женщины рожают детей и оставляют их там, как слишком громоздкую для транспортировки мебель. Место, где новорожденных младенцев передают прекрасным людям, настолько достойным стать родителями, что их бесплодие воспринимается как вопиющая несправедливость. Кроме того, я хотела, чтобы священник объяснил Томасу, когда тот начнет меня искать, что он должен меня отпустить, потому что я уехала по собственной воле, а куда именно, отец О'Доннелл ему не скажет. В моем изложении все это выглядит очень простым, но в действительности оказалось гораздо сложнее. Я поняла, что это грустно – полностью изменить свою жизнь, заставить кровь в венах течь в обратном направлении.
И я поехала в «Святую Елизавету». У отца О'Доннелла хранилась особая папка, которую он не без труда разыскал в шкафу. В ней лежали листовки, почти рекламные, посвященные проблемам молодых католичек, которым не повезло в жизни. Тексты пестрели такими словами, как «комфорт», «молитва», «моральное наставление». Но их содержание интересовало меня меньше, чем адрес. «Святая Елизавета» находилась в штате Кентукки, о столице которого я ничего не слышала. Я никогда не думала о Кентукки и никогда не представляла его себе, как представляла в юности Нью-Йорк, или Хьюстон, или Париж. Никто из моих знакомых никогда не был в Кентукки и не планировал туда отправиться, и я предположила, что это последнее место, где меня будут искать.
– Пообещай мне подождать до завтра, – попросил отец О'Доннелл. – Вернись домой, к Томасу, всего на одну ночь. Или поезжай к матери. Такие решения не принимают в спешке.
Отец О'Доннелл крестил меня, от него я получила первое причастие. Он хоронил моего отца и венчал меня. В детстве я была в него влюблена. Мне хотелось, чтобы он был моим отцом. Возможно, и он порой испытывал желание, чтобы я была его дочерью, потому что мои новости явно сильно его опечалили. Его лицо покраснело, на нем выступили капельки пота, губы задрожали, как, впрочем, и у меня. Наверное, зря я пришла к нему, хотя тогда это казалось мне правильным. В Калифорнии полно священников, которые постарались бы меня переубедить, но при этом нисколько не расстроились бы. В моменты смятения я шла не в дом Божий – я шла к отцу О'Доннеллу. Меня встречали стены, увешанные ликами святых, его скамьи для прихожан, его подсвечники со свечами. Если я поцеловалась в школе с мальчиком, прогуляла уроки или из-за чего-то, о чем уже не помнила, поссорилась с матерью, то просила прощения не у Бога, а у него. Ему единственному я признавалась во всем. Мы разговаривали в маленькой комнатке за алтарем, где он обычно переодевался перед мессой. Его облачение висело на дверном косяке на проволочных плечиках; не на нем, а в таком виде просторные атласные сутаны производили впечатление неуместной красоты. В окно в комнате было вставлено самое обычное стекло, и из него открывался вид на парковку, что мало способствовало сосредоточенному поиску вдохновения. Над умывальником вместо зеркала висело распятие.
– Я должна уехать сегодня, – не согласилась я. – Я совершила ошибку и, если не уеду прямо сейчас, уже не смогу ее исправить.
– Развод – это грех, Роуз. Ничего другого ты от меня не услышишь. Люди сегодня уверены, что если им чего-то вот прямо сейчас захотелось, то их желание – закон. Но надо помнить, что есть и более важные вещи. Неужели ты этого не понимаешь?
Странно, но о разводе с Томасом я даже не думала. Я просто хотела уйти от него. Почему-то мне казалось, что это не развод, а нечто другое, хотя я не могла бы толком объяснить, в чем тут разница.
– Я делаю единственное, что могу, – ответила я.
Затем я дрожащей рукой записала адрес «Святой Елизаветы». И спросила священника, собирается ли он предупредить их о моем приезде письмом.
– Не говорите им про Томаса, – добавила я, опасаясь, что меня, как замужнюю женщину, не примут в приют для матерей-одиночек.
Я остановилась в дверях и обвела глазами алтарь и церковь, в которой провела значительную часть своей жизни. Миссис Марнез зажигала свечи, моля Господа явить ей свою волю, как год за годом молила Его я. Возле первого ряда скамеек стоял на коленях старик Генри. Там было еще несколько человек, которых я не знала.
– А что насчет твоей матери? – спросил отец О'Доннелл.
– Ей тоже ничего не говорите.
– Она что, должна думать, что ты умерла? – уточнил он.
Он говорил шепотом, но я различала каждое слово, как мы различаем слова любого хорошего священника.
– Не спрашивайте меня об этом.
– Ты сегодня задала мне достаточно вопросов, но теперь я спрашиваю тебя, Роуз. Как ты поступишь с матерью?
Я хотела повернуться к нему лицом, но не смогла. Тогда я догадалась, почему исповедальни – это темные помещения, в которых ты рассказываешь свои секреты через решетку.
– Я пожертвую ею, – ответила я и направилась к машине.
Едва я это произнесла, мне стало очевидно, что это и станет моей карой, самым страшным моим наказанием. Я собиралась совершить нечто ужасное, и мне придется дорого за это заплатить. Если я откажусь от той, кого люблю больше всех на свете, Господь, может быть, сжалится над моим отчаянием.
Елизавета – не та святая, чье имя я дала бы приюту для незамужних матерей. Она мечтала о ребенке, долгие годы молила Бога, чтобы Он дал ей его, и, когда на старости лет у нее наконец-то родился Иоанн, она была вне себя от счастья. С другой стороны, эта женщина поняла, что беременна, когда уже перестала верить, что это когда-нибудь случится. Возможно, как раз об этом они и хотели нам напомнить. Я всегда серьезно относилась к именам и названиям мест. Имя Роуз выбрал для меня отец. Мама рассказывала о том времени, когда была беременна мной. «Я была громадной, как океанский лайнер», – часто повторяла она. Она ложилась в шезлонг в садике перед домом, водрузив свои распухшие ноги на гору подушек, и они с отцом обсуждали женские имена. «Он не сомневался, что я произведу на свет цветок, – объясняла она. – Ему нравились имена Лили, Айрис, Дейзи[1]…» Но мама считала, что ребенка надо назвать библейским именем или хотя бы именем какой-нибудь святой. Она склонялась к Марте, несмотря на то что говорил той Иисус[2]. Она понимала чувства Марты, которая просила сестру помочь ей на кухне. Кто угодно предпочтет спокойно сидеть и слушать гостя, но существуют вещи, например ужин, которыми, как ни крути, приходится заниматься. Так я стала Мартой Роуз. Я была Мартой, пока не умер отец, после чего превратилась в Роуз. Тогда мама резко изменила мнение. Она приняла стремление отца к выбору имени, которое означает просто цветущий возле дома куст и больше ничего. К имени, смысл которого в красоте. В конце концов, святая Елизавета тоже потеряла своего ребенка. Возможно, это тоже повлияло на выбор названия для приюта.
Но обо всем этом я уже давно не думала и вспомнила только тогда, когда очутилась практически на границе штата Калифорния. До этого я так отчаянно рыдала из-за матери, что мне пришлось дважды съезжать с дороги и останавливаться, потому что я ничего не видела.
Август – убийственный месяц для подобных поездок, но ждать было нельзя. Заправская лгунья, какой я стала, обычно не торопилась. Однако лгунья с плотно сжатыми коленями и трясущимися руками, в которую я превратилась в кабинете врача, очень даже спешила. Я оглядывалась и то и дело плакала. Но потом все прошло.
Заднее сиденье автомобиля было заставлено бутылками с водой, и они издавали приятный звук, похожий на плеск океана. Это единственное, что я догадалась взять с собой. Моя жизнь и жизнь машины слились воедино, и вода, думалось мне, может спасти нас обеих. Солнце рисовало жаром на черном асфальте шоссе извилистые линии, все вокруг казалось таким унылым и пустынным, что я не могла вообразить, зачем кому-то вообще понадобилось прокладывать здесь автостраду. Это было не то место, где хочется постоянно находиться, – ты просто поскорее преодолеваешь это пространство, двигаясь в нужную тебе точку.