Энн Пэтчетт – Святая покровительница лжецов (страница 8)

Как выяснилось, у меня скопилась небольшая сумма денег. С тех пор как я начала часто ездить на машине, у меня появилась привычка понемножку их откладывать. На дороге всякое может стрястись, например, что-то сломается. Я хранила банковский конверт под запасным колесом и, когда что-то зарабатывала, добавляла в него по десять или двадцать долларов. Уезжая, я не взяла у Томаса ни цента, но забрала его автомобиль, который стал моим лучшим другом. Я могла оставить мужа, но не его автомобиль. На заправке возле Барстоу я истратила все, что было у меня в кошельке, поэтому достала конверт. Там оказалось больше шестисот долларов, и я поняла, что в душе давно знала, чем все обернется: я никогда не пересчитывала деньги, а значит, какая-то часть меня уже тогда планировала бегство.

Беспокойство за машину заставляло меня осторожничать, поэтому чаще всего вечером я заруливала на стоянку для отдыха, перекладывала бутылки с водой на пол и спала на заднем сиденье. Если что-то случится с машиной, мне конец: я застряну в каком-нибудь городишке посреди пустыни и не доберусь до цели. В Барстоу я попросила автозаправщика по имени Дуайт, которое было вышито красными наклонными буквами у него на рубашке, заглянуть под капот.

– Я еду одна и далеко, – сказала я.

Я подошла ближе, прячась в тень от поднятого капота. Было жарко до тошноты, не меньше 105 градусов[3].

– Проверьте, все ли в порядке. Боюсь застрять неизвестно где, если вдруг что-то пойдет не так, – объяснила я.

Дуайт просунул палец под один из ремней и легонько дернул его.

– Женщина не должна путешествовать в одиночку, – заявил он.

Я понимала, что не контролирую ситуацию. Он мог сделать, что я просила, а мог бросить в аккумулятор таблетку аспирина, и тогда мне придется, отъехав от городка миль пять, тащиться назад.

– Мне нужна ваша помощь, – сказала я. – Я жду ребенка.

Я впервые произнесла это вслух. И в тот же миг меня осенило, что в дальнейшем я смогу использовать это обстоятельство к своей выгоде.

– Я еду до Лас-Крусеса и дальше. Мой муж в лагере в Форт-Блиссе. Он не хотел, чтобы я ехала одна, но его не отпустили, и он не смог меня забрать.

Дуайт из-под капота покосился на меня. На мне было свободное платье, оно раздувалось на ветру, и по фигуре ничего нельзя было сказать наверняка.

– С машиной все в порядке, – заметил он, проверяя свечи зажигания. – Я залью радиатор, но вы приглядывайте за ним. Доливайте воду через каждые сто миль или типа того. Вода должна доходить вот досюда. Но ничего не трогайте. Если перегреется, просто остановитесь и подождите.

Я поблагодарила его вполне искренне. Когда я опять села в машину, он вернулся назад и наклонился к моему окну:

– Если кто-нибудь скажет, что у вас коробка передач вот-вот вылетит, не верьте. С вашей коробкой все в порядке.

Мне не хватало множества необходимых знаний и умений: как ремонтировать машину, как убедительно врать. Мать научила меня аккуратно подводить глаза, но для жизни этого мало.

Эта поездка не была увеселительной прогулкой. Спину простреливало болью, которая отдавалась в бедра, и я елозила на сиденье. Какой-нибудь неделей раньше я думала, что больше всего на свете мне хочется бесконечно долго ехать, никуда не сворачивая. Автострада номер сорок идеально для этого подходила. Двигаясь на восток, я могла ехать и ехать. Переключала радио с волны на волну. Ловила знакомые песни и распевала их. Сама с собой играла в игры. «В следующем городе я задержусь. Проведу там весь день, сниму номер в мотеле, высплюсь». Но следующий город все не показывался, и я уговаривала себя: «Ничего, отдохнешь позже, а пока продолжай ехать, лишний час в дороге ничего не изменит, тем более что завтра сможешь проехать на час меньше». Я останавливалась, только чтобы заправиться, проверить масло и долить воды в радиатор. Пару раз обходила вокруг машины, поднимала руки над головой и оглядывала пейзаж, который ничем не отличался от виденного на предыдущей стоянке и на той, что была перед ней. Я была не в состоянии ехать дальше и не в состоянии остановиться, поэтому продолжала ехать.

Меня начало подводить собственное тело. Когда я так уставала, что ехавшие сзади машины как будто принимались раскачиваться из стороны в сторону, я вспоминала рассказы матери о том, какой измученной она чувствовала себя во время беременности. И убеждала себя, что мне не так уж и плохо. Меня мутило, и я пыталась понять: это я заболеваю или тошнота – один из признаков моего состояния. Примерно на полпути я решила не обращать внимания на недомогание, вызванное присутствием во мне ребенка, – все равно ничего не поделаешь. Вытерплю беременность до конца, как-нибудь переживу и тошноту, и другие побочные явления. Достаточно того, что я еду в такую даль, чтобы доносить плод и передать его в руки достойных родителей, чью полноценную здоровую жизнь я любила воображать. Я понимала, что быть беременной и быть матерью – это разные вещи. Я была беременной.

Руль так нагрелся, что к нему было больно прикоснуться. Хуже всего было после остановок, когда снова приходилось руками искать на нем местечко попрохладнее. Я пробовала мысленно писать письма матери, но они выходили ничуть не лучше записки, оставленной Томасу. А мне хотелось, чтобы они были лучше. Я знала, что она была хорошей женой моему отцу и стала хорошей женой Джо, хотя никогда не полюбит его так, как любила моего отца. К замужеству она относилась серьезно, как и к материнству. Она бы нашла способ любить меня и дальше, даже если бы я во всем ей призналась, но я чувствовала ее неодобрение, горячим ветром пышущее мне в шею. Я ни с кем не собиралась делиться правдой. Впрочем, по мере продвижения на восток эта решимость понемногу ослабевала.

В моей жизни был период, когда я хотела знать все. Вникала в самые гнусные подробности каждого местного убийства. Пыталась выяснить, как в точности умер мой отец, какие повреждения получила его машина, где конкретно произошла авария. Факты обладают неоспоримым достоинством. Неважно, что порой они глубоко меня потрясали – мне казалось, что лучше их знать. Но узнавать легче, чем забывать. Тот факт, что ни мать, ни Томас понятия не имели, куда и почему я уехала, упрощал мне существование, но я предпочитала думать, что и им так будет легче. Мир полон вещей, о которых лучше не знать.

Но это не означало, что я не смогу соврать. Поздно вечером, съев на стоянке грузовиков в Нью-Мексико яичницу с тостами, я взяла у кассира все четвертаки, какие он согласился отдать, и позвонила ей. Телефонная будка стояла на парковке и, когда я закрыла дверь, озарилась внутри голубым люминесцентным светом. Я сложила монеты в салфетку и медленно скормила их аппарату. Трубку взял Джо. Я так удивилась, что на целую минуту растерялась.

– Это Роуз, – наконец выдавила я.

– Роуз? Роуз?

Он не стал со мной говорить, бросил трубку на кровать и позвал мать. Она подошла, и мы обе разревелись. Было почти невозможно понять, что мы говорим друг другу.

– Возвращайся домой, – попросила мать.

– Не могу.

– Ты должна, – сказала она. – Я тебя люблю. Я не могу позволить, чтобы ты пропала где-то в мире. Ты моя дочка.

Я закрыла ладонью свободное ухо, защищаясь от шума дорожного движения.

– Все пошло не так, – сказала я. – Моя жизнь. Она пошла не туда. Я не могу ничего тебе сейчас объяснить, но ты должна мне поверить. Я делаю как лучше.

Мое объяснение почти слово в слово повторяло то, что я писала на почтовых открытках, которые так и не отправила. Произнесенное вслух, оно звучало так же коряво.

– Что бы там ни случилось, мы все поправим. Томас сходит с ума. Он в ужасном состоянии, Роуз. Ты можешь уезжать, если тебе надо, но не так.

Я перевела взгляд на машины, мчащиеся по автостраде, и ответила:

– Я уже уехала.

Повесив трубку, я ненадолго задержалась в будке. Потом открыла дверь, и свет автоматически погас. Я пообещала себе, что переночую в этом городе. Но вместо этого поехала дальше.

Ни впереди, ни позади меня не было ничего. Мой мир состоял из бегущих в разных направлениях дорог, по которым я ехала. Я ловила себя на том, что жду появления очередного города и подсчитываю, сколько миль остается до Альбукерке, до Тукумкэри, до Амарилло. Приближаясь к городу, я едва не впадала в эйфорию, как если бы уже добралась до места назначения. Но уже пять минут спустя я оказывалась на противоположной его окраине и прикидывала, сколько миль отделяет меня от следующего. Меня охватывала досада; прежде я ни о чем подобном не задумывалась. Но сейчас я смертельно устала. Мне нужно было на чем-то сосредоточиться, потому что мысли, помимо моей воли, возвращали меня к матери или, хуже того, к Томасу. Я представляла себе, как он сидит дома с выключенным светом и пытается смотреть телевизор. Или подходит к стенному шкафу и проводит ладонью по рукавам моих платьев. Мучительнее всего было воображать его за едой. Упорно возникающая в сознании картинка – Томас в одиночестве ковыряет в тарелке – едва не заставила меня повернуть назад. Один раз я даже так и сделала, как раз перед Оклахомой. Вернулась на двадцать пять миль, но потом передумала и так же быстро развернулась, потому что на самом деле ничего не изменилось. Настоящая смелость, похоже, предполагает нечто большее, чем импульсивность маленькой дурочки. Если тебе с самого начала очевидно, какие тебя ждут трудности или опасности, вряд ли ты вообще на что-то решишься. Если бы я вернулась назад, то уже никогда никуда не уехала бы. Теперь-то я знала, что это такое – уехать из дома.