Энн Пэтчетт – Святая покровительница лжецов (страница 10)

– У них много парней, – сказала я, все еще не проснувшись окончательно.

– Как по-твоему, надо признаться предкам? – прошептал он.

– Просто делай как хочешь. Делай так, чтобы тебе лучше жилось.

Билли сел на корточки. Очень робко протянул руку и дотронулся до моих волос.

– Я знаю, ты тоже врешь, – тихо произнес он. – Но, если тебе надо здесь задержаться, по-моему, это будет здорово.

Он побыл еще немного, все это время молча глядя на меня. Потом встал, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Утром я засомневалась, было это в действительности или нет. Я не знаю этого до сих пор. Уехала я, пока все в доме еще спали.

3

В Нэшвилле я съехала с автострады номер сорок. Когда у тебя нет дома, быстро привязываешься к вещам, людям, дорогам. К тем, что дольше других кажутся тебе твоими, а по Сороковой я ехала от самой Калифорнии. Теперь я двигалась по Шестьдесят пятой на север, а потом – по Грин-Ривер-паркуэй в сторону Оуэнсборо. Я выбрала хороший маршрут. Но если до этого все дороги представлялись мне примерно одинаковыми, то, свернув к Хабиту, я удивилась, обнаружив много такого, чего раньше не видела, хотя, может быть, стоило.

На придорожной заправке я решила спросить насчет «Святой Елизаветы». Как добраться до города, я знала, но куда ехать дальше, не имела понятия. Перед заправкой грелась на солнце женщина; в маленьком надувном бассейне, заполненном водой наполовину, неподвижно сидели трое малышей, очевидно ее дети. Все темноволосые, загорелые, примерно одного роста. Впрочем, определить рост сидящих детей было трудно. Когда я проходила мимо бассейна, один ребенок попытался меня обрызгать, но сил ему не хватило, и вода, не долетев, шлепнулась в пыль и растеклась грязной лужицей.

– Простите, – обратилась я к женщине, чем ее разбудила. Я этого не хотела, но что мне оставалось делать?

– Мама! – крикнул кто-то из детей. – Тете нужен бензин.

Женщина разлепила веки, похлопала ресницами и натянула блузку на голые плечи, подставленные солнцу. Меня поразило ее сходство с детьми в бассейне – уменьшенными и более загорелыми копиями матери. Женщина стряхнула с себя остатки сна.

– Извините, – сказала она. – Задремала.

– Конечно, – ответила я. – Очень жарко. Понимаю.

Она встала и потянулась, высоко воздев руки. Судя по всему, клиенты заглядывали сюда не слишком часто. Она посмотрела на бассейн. Одна девочка пыталась удержать под водой голову другой, но там было слишком мелко, и у нее ничего не получалось. Мальчик наблюдал за ее действиями, усевшись на край бассейна.

– Прекратите, – довольно вяло приказала женщина.

– Вообще-то я хотела узнать у вас дорогу, – сказала я. – Я ищу «Святую Елизавету».

Выражение ее лица изменилось. Она снова покосилась на детей и повернулась ко мне.

– Вам туда, – тусклым голосом бросила она. – Три мили от города, потом налево. – Женщина развернулась и пошла к помещению заправки.

– Мне бы еще немного бензина… – У меня оставалось полбака, но я чувствовала неловкость, что разбудила ее, только чтобы узнать дорогу.

– Вам дотуда хватит, – отрезала она и ушла.

– Бэ-э! – крикнула из бассейна девочка.

Уже в машине, включив зажигание, я поняла, что произошло. Услышав, куда я еду, она догадалась, что со мной. И ей это не понравилось.

Если бы я поехала через городок, я бы его не увидела. То, что именовалось Хабитом, представляло собой два магазина и с дюжину домов, выстроенных впритык один к другому. Впрочем, не заметить «Святую Елизавету» было почти невозможно. Я перевалила через вершину холма, и она открылась передо мной как на ладони. Это было гигантское белое здание, больше похожее на чудо природы. Скорее на Гранд-каньон, чем на приют для незамужних матерей. В самом здании ничего диковинного не было. Оно, конечно, впечатляло красотой и роскошью: башенки и решетчатые конструкции, выступающие вперед балконы, арочные окна. Но дело в том, что оно казалось совершенно неуместным. Кентукки весь состоит из гор и плантаций табака, простирающихся до горизонта. Кому, недоумевала я, взбрело на ум соорудить подобное именно здесь? Кто исколесил множество мест, добрался до Кентукки, глянул вниз с вершины холма, застолбил участок и объявил, что начинает стройку?

Вскоре я получила ответ на свой вопрос. Остановившись возле входа, я подошла к крыльцу, рядом с которым висела медная мемориальная доска, и ознакомилась с историей «Святой Елизаветы», гостиницы «Луиза» и ручья. Доска сообщала о встрече Клаттербаков и Нельсонов, о заболевшей девочке по имени Джун и о богатом коневоде, который построил этот отель возле ручья, впоследствии пересохшего. Надпись была выбита мелкими буквами, и информации на доске поместилось много. Дочитав до конца, я перевела взгляд на массивную двустворчатую дверь и почувствовала слабость в ногах. Время моего путешествия истекло. Я прибыла на место. Я перечитала надпись на доске еще раз, а потом еще. И заколебалась, не вернуться ли мне в машину.

Наверное, стоя у входа и с непонятным интересом изучая историю отеля, я представляла собой жалкое зрелище. Чемоданчик у меня был такой маленький, словно принадлежал ребенку, собравшемуся в гости к приятелю с ночевкой. Я плотнее прижалась ногой к чемодану.

– Интересная история, – раздался женский голос.

Я обернулась – у меня за спиной стояла монахиня, явно владеющая искусством бесшумного передвижения. Ростом не выше пяти футов, с головы до ног в белом одеянии. Монашки, которых я привыкла встречать в Калифорнии, относились к совершенно другому типу.

– Вы к нам? – спросила она, не отводя взгляда от мемориальной доски, – наверное, боялась меня спугнуть.

Я кивнула.

– Мы всегда понимаем, что девушка приехала к нам, – поделилась она. – Конечно, не каждый раз знаешь наверняка, но если девушка читает текст на доске… Обычно мы ждем, чтобы она сама зашла в дом, но некоторые стоят так часами. Одна как-то простояла полночи, а потом развернулась и ушла, и больше мы ее не видели. – Монахиня подошла ближе и взяла мой чемодан. – Вы не много взяли с собой, да? Ладно, неважно. Чего-чего, а одежды у нас полно.

Она спросила, как меня зовут.

– Роуз, – ответила я. – Марта Роуз Клинтон.

– Я сестра Бернадетта, – сказала она и помолчала, всматриваясь в меня.

Сестра чуть откинула голову назад, открывая лицо. Ей было лет тридцать, у нее были маленькие живые глаза. Она придвинулась ближе и аккуратно заправила мне за уши упавшие на лицо волосы.

– Мать Коринна не любит, когда девушкам волосы лезут в глаза. А ты такая хорошенькая, Роуз. – Она на секунду коснулась пальцем моей щеки, улыбнулась и добавила: – Тебя ждет много радости.

С чего бы, интересно, подумала я. С того, что рожу ребенка и брошу его здесь? Или с того, что вообще сюда приехала? Ни один из поводов не казался мне таким уж радостным. Я последовала за ней по ступенькам в главный холл, не отрывая взгляда от длинных черных четок, которые раскачивались над складками ее юбки. Потом я подняла глаза, и передо мной открылось море беременных.

Если на улице мимо тебя пройдет беременная женщина, ты, возможно, обратишь на нее внимание. На мгновение мелькнет мысль о ней или ее будущем ребенке, и тут же исчезнет. А здесь было множество молодых женщин, которые сидели на диванах, читали журналы или спокойно болтали друг с другом, – одна беременнее другой. Размеры каждой усиливали общую картину. Все пространство комнаты заполняли одинаково огромные животы, и я видела не женщин, а сборище растянутых пуз, невероятно раздутых шаров, к которым крепились обрывки женщин. Меня охватило чувство собственной неуместности, и моя неуместность не имела ничего общего со странностью присутствующих здесь женщин. Я была худая, плоская и высокая, и, судя по их взглядам, нетрудно было догадаться, что́ они обо мне думают. А может, просто смотрят, что будет дальше.

Сестра Бернадетта потянула меня за собой, не представив девушкам. Наверное, я была бледной – во всяком случае, ощущала себя бледной. Я уже знала, что меня ждет: мое тело взбунтуется против меня же, заживет собственной жизнью и будет вместо меня принимать решения. Бегство из дома, тоска, многодневная езда на машине – и все это из-за ребенка. У меня будет ребенок. Сейчас я окончательно осознала, что это факт.

Мы зашли за стойку регистрации, украшенную затейливой резьбой, с сотней деревянных ящичков без ключей. Сестра Бернадетта тихонько постучала в дверь с табличкой «Офис».

– Преподобная мать? – позвала она.

Монахиня, открывшая нам дверь, была высокой, моего роста, но раза в три крупнее. Это была во всех смыслах внушительная женщина – ширококостная и грузная. У нее было красное рыхлое лицо; из-под головного убора выглядывал клок седых со стальным отливом волос. Ее огромная грудь производила впечатление такой же нелепости, как животы женщин в холле, словно служила преградой любому, кто осмелится приблизиться к ее обладательнице. Почему-то у меня мелькнула мысль, что такая огромная грудь совершенно не подходит монахине.

– Что тут у нас? – поинтересовалась она, как будто речь шла о доставке товара – партии упаковок молока или мешке муки.

– Это Марта Роуз Клинтон, – сказала сестра Бернадетта.

– А, ну да, из Калифорнии.

– Из Калифорнии! – воскликнула сестра Бернадетта. – Какой долгий путь!