Энн Пэтчетт – Святая покровительница лжецов (страница 4)

– Красивым труднее, – бросила она, когда я причесывалась.

– Ты о чем?

– Многие считают, что некрасивые, вернее, невзрачные девушки заслуживают жалости. Зато к ним… – Она нахмурилась, подыскивая нужное слово. – Зато к ним меньше цепляются. Всегда найдется кто-нибудь, кому захочется объяснить красавице, как она должна себя вести и о чем думать. Обычно красивой девушке можно продать больше, чем дурнушке. Красивые никогда не знают, чего хотят.

– Господи, что ты несешь.

Мать любила порассуждать на подобные темы, но сейчас я была не в настроении. И к тому же боялась опоздать. Я прижала к накрашенным губам ладонь, а потом вымыла ее.

– Ты красивая девушка, – сказала мать. – И я была красивой. Так что я знаю, о чем говорю.

В юности мать была хорошенькой. Я видела ее фотографии: темные волосы пышной волной обрамляют лоб; голова чуть наклонена вбок; за приоткрытыми губами – ряд некрупных зубов идеальной формы. На фото, сделанном после конфирмации, она стоит на ступеньках церкви. На другом, снятом во время экскурсии, она на носу «Куин Мэри»; на ней темные очки; она машет рукой, а другая, в перчатке, указывает в сторону фотографа. С возрастом мать стала настоящей красавицей. Я никак не могла определить, в какой момент это произошло. На фото она изменилась, ее лицо утратило милоту, но взамен приобрело нечто другое. Особенно это заметно на фото с похорон отца. Я так и не выяснила, кому хватило смелости достать камеру и как снимок оказался у нее; на нем она в черном платье идет в сторону фотографа, но смотрит не в объектив, а куда-то вбок. Кладбище служит фоном; деревья образуют над ее фигурой арку, а надгробия напоминают кусты сирени. Она там красивее невесты. Однажды, когда мне было десять лет, я собирала фотографии отца и наткнулась на этот снимок. Когда я показала его матери, она опустила глаза и отвернулась. «Если хочешь, возьми себе, но чтобы я больше никогда его не видела, – сказала она. – Ты меня поняла?» Весь день потом она была молчаливой, и до меня только гораздо позже дошло, что она не желала вспоминать день, когда хоронили моего отца. Но тогда я объяснила себе, что она стыдилась, что ей было неудобно за свою красоту, которая как будто бросала вызов царившей вокруг скорби. Я спрятала фото в своей Библии, между Евангелиями от Луки и Иоанна. Уезжая, я взяла Библию с собой. И это моя единственная фотография матери.

Я оставила мать в ванной, пошла в гардеробную, включила свет и закрыла дверь. Внутри имелось зеркало в пол, и я хотела немного поизучать себя не под материнским взглядом. Интересно, что бы она сказала, подойди я к ее прилавку? Обвела бы ладонями контур моего лица, как она поступает с другими женщинами, – я сама это наблюдала? Посоветовала бы, как подправить форму губ или длину носа? И меня посетила бы та же мысль, что наверняка посещала этих женщин: неважно, насколько привлекательнее она меня сделает, все равно я никогда не стану такой красавицей, как она.

– Я надену твое синее платье! – крикнула я через дверь.

– Давай! – крикнула в ответ мать. – Тебе пойдет.

Я надела платье и вдруг заколебалась. Может, лучше остаться дома и запереть дверь? У меня была веская причина: я не помнила, как выглядит Томас Клинтон. Но потом все-таки вспомнила.

Мне было девятнадцать, а майский вечер на юге Калифорнии был таким же, как все предыдущие вечера. Но, когда возвращаешься к нему спустя годы, находясь там, где нет океана, этот вечер вспоминается как сказочный сон. Куда ни пойдешь, слышен шум воды – так человек слышит звук своего дыхания. Сквозь всплески воды доносится гул автострады, или стук поездов, или женские голоса. Но эти звуки настолько органично вплетены во все, что тебя окружает, что их уже не воспринимаешь. Я считала шум воды само собой разумеющимся. Как и свет, отражающийся на воде и днем и ночью. Как возможность долго-долго созерцать океан, пока не перестанешь различать, где заканчивается вода и начинается небо. Песок, который ветер несет на автостраду, где он скапливается у обочин, образуя маленькие дюны. Запах воды. Густую траву, которая растет ниоткуда. Мягкую горячую смолу и птиц, каких я больше никогда и нигде не встречала. Я называю все эти вещи по памяти, но что-то постепенно забываю. Но вот что я помню хорошо: я надела это мамино синее платье с листьями падуба, потому что знала, что, когда задует ветер, он подхватит юбку, прижмет к моим ногам и надует, как парус. Я не сомневалась, что мы пойдем вдоль берега, значит, Томас должен будет запомнить меня в этом платье. Я надела его, потому что Томас учился в колледже и мне нравилось, как он смотрит в сторону, разговаривая со мной. И еще я знала, что это платье разобьет его сердце.

Томас Клинтон был примерно моего роста, но из-за худобы, хрупкого сложения и узких плеч казался ниже. Все в нем наводило на мысль, что он родился слишком поздно; он только выиграл бы, будь он своим отцом. Или моим. Я могла вообразить его в фетровой широкополой шляпе со свернутой в трубку газетой под мышкой. Я прямо видела, как он уступает место в автобусе любому, кто изъявит желание сесть.

Он приехал за мной на голубом «Додже Дарте» с широкими сиденьями. У нас с матерью не было автомобиля, так что я радовалась любой возможности прокатиться на машине. Я опустила стекло и подставила лицо вечернему ветерку. Томас вез меня на ужин в полном молчании. Просторные улицы были застроены маленькими домами, абсолютно одинаковыми, за исключением какой-нибудь мелкой детали: живой изгороди у фасада, панорамных окон, гаража. Дома были выкрашены в леденцовые цвета – светло-оранжевый, или розовый, или сливочно-желтый. Ровные дорожки, аккуратно подстриженные лужайки. Наверняка и все остальное там такое же. Я рассмотрела один из домов, а потом закрыла глаза. Когда я открыла их через целый квартал, передо мной вырос тот же самый дом. Мне нравилась эта игра, и я играла в нее всякий раз, когда ехала в машине с очередным поклонником, особенно если ему нечего было сказать.

Томас Клинтон плохо управлялся со словами. Пока мы ждали свой заказ, ему удалось сообщить мне, что после колледжа он собирается работать учителем математики. По-моему, он успешнее выразил бы свои чувства, если бы написал на салфетке пару уравнений. Сколько процентов своего сердца он отдал мне по сравнению с долей, отведенной родителям и работе. Он ловко обращался с цифрами и мог их объяснить, но в итальянском ресторане, гоняя телячий стейк от одного края тарелки к другому, растерялся. Никакой романтичной атмосферы, в которой долгое молчание исполнено глубокого смысла, здесь не было и в помине. Светлый чистый зал; официантки, в строгой форме больше похожие на медсестер. Та, что обслуживала нас, без конца подходила к нашему столику, потому что было поздно и остальные клиенты уже расплатились и ушли.

– Не нравится? – спросила она Томаса, показывая на тарелку. – Если что-то не так, скажите, ладно?

Это была блондинка лет пятидесяти с небольшим, c волосами, напоминающими пук сахарной ваты.

– Все хорошо, – успокоил он ее, отрезая кусочек мяса. – Очень вкусно.

– Надеюсь. Вот вашей подруге понравилось. Смотрите, она почти все съела. – Она наклонилась ко мне, словно собиралась что-то сообщить по секрету: – У нас отличный чизкейк. Вам можно, вы худенькая. Если еще осталось место, советую подумать.

В ее непринужденной манере было что-то такое, от чего наше молчание странным образом сделалось совсем невыносимым.

– Мне только кофе, – сказала я.

– Почему я и говорю, возьмите еще чизкейк, – вздохнула она. – А вы отказываетесь. Кофе без чизкейка – совсем не то.

Она отошла, и мне сразу захотелось, чтобы она вернулась. У меня был опыт первых свиданий, включая всю их ужасную специфику, но большинство моих прежних кавалеров в основном трещали не закрывая рта, изо всех сил стараясь произвести на меня впечатление.

– Я знаю, вы работаете в «Симмз», – наконец-то выдавил Томас, не поднимая глаз от стола.

Официантка унесла наши тарелки, но настояла на том, чтобы упаковать несъеденный стейк и отдать его Томасу с собой, хоть тот и отказывался.

– Ничего, сейчас не хотите, – возразила она, ставя на стол между нами белый пакет, – зато завтра наверняка с удовольствием съедите на обед.

– Да, я работаю в «Симмз», – подтвердила я. – Занимаюсь графиком поставок.

– Знаю. Видел как-то утром, как вы входите в здание фабрики. Я как раз проезжал мимо.

Он замолчал, а я ждала продолжения, которое явно должно было последовать.

– Вы заметили меня в церкви?

– Да, я встречал вас в церкви. Вы приходите с какой-то женщиной, – кивнул он.

– С матерью.

– С матерью, – повторил он. – Я так и подумал, что это, наверное, ваша мать.

Я повернула голову к окну, боясь смутить Томаса слишком долгим взглядом. Я искренне сочувствовала ему – не злилась и не раздражалась, как это бывало со многими другими. Я хотела тоже что-нибудь сказать и искала, о чем бы поговорить, но наша беседа текла в таком тоне, что просто обмениваться словами оказалось очень трудно.

– Пожалуй, я бы прогулялась, – предложила я, обращаясь к окну.

Пока он расплачивался, я ждала у двери. Официантка пожелала нам доброй ночи и вышла вслед за нами на крыльцо, вручив Томасу пакет со стейком, который он забыл на столике.