Энн Пэтчетт – Святая покровительница лжецов (страница 3)

В девятнадцать лет я трижды ездила в Тихуану, пила мескаль с бывшими одноклассниками, делала ставки, когда они играли в дартс, и позволяла целовать себя, но больше ничего. Я берегла себя для того, кто станет моим единственным. Так я считала в девятнадцать лет. Там был один парень, который все время искал меня, как будто я потерялась. Я с десяток раз побывала в Лос-Анджелесе и дальше, в городках вверх по побережью. Их названия – Малибу, Зум, Вентура – такие красивые, даже не верится, что они находятся прямо здесь. Во время этих поездок я в основном созерцала волны и позволяла парню, который меня туда возил, обнимать меня за талию и как будто случайно хватать губами кончики моих волос. Мне это было до лампочки. Все парни были мне до лампочки. Ни один не вызывал интереса. Мне хотелось купаться даже в конце ноября, даже когда холодные волны поднимались высоко, норовя разрезать меня пополам. Я долго плавала большими гребками, пока парень, дрожа в разгар дня от холода, поскорее выскакивал на берег и лихорадочно искал рубашку. Он повторял попытку, заходил в воду по щиколотку, по колено, но океан выталкивал его назад так же быстро, как втягивал меня. В обычные дни, когда океан не такой бурный, что в него невозможно вступить, он становится гладким, едва преодолеешь первую полосу волн. Люди боятся плавать в океане, потому что стараются перепрыгнуть через эти волны, но вода сбивает их с ног, кидает на дно и катает по песку, словно обломок ракушки. Нужно пробраться сквозь первые волны, поднырнуть под них в тот момент, когда они вырастают перед тобой, запомнить направление, закрыть глаза и грести изо всех сил. Когда с этим справишься, понимаешь, что лучшего места для плавания не найти, потому что это океан, а он вечен. Ты не видишь никого из тех, кого не желаешь видеть. Если посмотреть вдаль, забыв о пляже, легко представить, что, кроме тебя, никого во всем мире больше не существует. Разве что парочка чаек.

Я ни разу не обернулась, чтобы помахать тому парню. Что вода очень холодная, я ощущала, но его взглядов на себе не чувствовала. Я знала, как выглядят с берега мои руки, знала, что, когда я снова поднырну под волну и надолго задержусь под водой, у него застрянет в горле ком. Я плавала, пока не устану, а уставала я не скоро. К тому моменту, как я выходила из Тихого океана, я проникалась уверенностью, что он это запомнит, как запомню и я – свое плавание, а не парня.

Я молилась Богу в церкви. Каждое утро перед школой и каждое утро перед работой, хотя ни одной церкви по пути не было. Я подходила к кандилу для свечей и опускалась перед ним на колени. Пламя внутри красных стеклянных стаканчиков начинало дрожать, когда мои локти давили на ограждение. Я молилась за душу своего отца, которого, как я утверждала, помнила, но на самом деле не помнила и чье молодое и красивое лицо смотрело на меня со свадебной фотографии родителей. Я молилась за то, чтобы хорошо сдать экзамен, к которому не подготовилась, и чтобы получить колечко с рубином, увиденное в витрине магазина «Кантрелл'з Джуэлри». Я могла молиться за то, чтобы у меня появились туфли на высоком каблуке, за своих подруг, за то, чтобы мне разрешали поступать так, как я хочу. Могла прочесть молитву за то, чтобы меня заметили, чтобы я была красивой и в меня влюблялись. Но больше всего я молила о знаке, на который могла по справедливости претендовать. Каждая свечка, которую я зажигала, каждая длинная деревянная спичка, за которую я бросала в ящик монетку и которой чиркала по его стенке, высекая крохотный огонек, освещавший кусочек церкви, имели целью напомнить Богу, что я здесь и я жду. Я знала, что знак может обнаружиться в любой момент и этот момент, скорее всего, наступит не скоро, но полагала, что, если буду постоянно мозолить глаза Богу, он, возможно, вспомнит обо мне раньше, а не позже. Я не просила многого, лишь то, что мне причиталось, – просто подать знак. Я ведь имела на это право, раз уж веровала и готова была его уловить.

Иногда я молилась за священников и за то, чтобы я сумела в некотором роде превзойти их, поразить силой веры, освященной Господом. Отец О'Доннелл сказал, что Господь призывает нас к нашему предназначению посредством некоего скрытого послания, голосом, слышным каждому из нас. Надо лишь открыть свое сердце и навострить уши, и тогда мы узнаем, что должны делать. Кем стать – монахиней или женой? Варианты маячили передо мной, похожие на гигантские врата, и я ждала, стараясь расслышать слово Божье. Но в середине шестидесятых Бог в Сан-Диего хранил молчание. Если у него и было мнение по поводу моего пути, он держал его при себе. Или он мог выразить его, когда я была в душе и что-то напевала, упуская главный момент своей жизни. Я чувствовала себя заблудившейся в пустыне девой, которая так долго и настойчиво ищет воду, что готова пить блики света на песке. То, что я в конце концов признала долгожданным знаком, явилось в облике Томаса Клинтона. Отец О'Доннелл говорил, что Господь может явиться нам во множестве обличий и не следует пренебрегать ни одним из них. Мне было девятнадцать лет, и я работала секретаршей на кондитерской фабрике «Симмз» на Пасифик-авеню. Я принесла обед из дома и ела его на пляже. Томас учился в колледже, посещал нашу церковь и спросил, можно ли пригласить меня в субботу на ужин.

– В какую субботу? – поинтересовалась я.

Мама обрадовалась, потому что Томас не заворачивал в обертки шоколадки и не водил грузовик. Я согласилась, потому что видела, каких трудов ему стоило меня пригласить. Интересно, сколько понадобилось воскресений, чтобы он, когда я проходила мимо, осмелился поднять на меня глаза? Сколько раз слова застревали у него в горле? Сколько раз он начинал поднимать руку, чтобы коснуться рукава моего платья, но не успевал ее поднять, потому что я уже прошла, и ему приходилось ждать еще неделю. Вы, возможно, решите, что это звучит самонадеянно и что тогда на пляже он впервые обратил на меня внимание и предложил встретиться. Но любая девушка, если она честна с собой, чувствует такие вещи. Ну так вот, я сказала Томасу Клинтону «да», а потом убедила себя, что сказала «да» Господу, и только позже сообразила, что «да» я сказала только Томасу Клинтону.

Мы с матерью жили каждая своей жизнью, по собственному графику. Иногда мне казалось, что мы с ней пересекаемся исключительно в ванной, когда заходим накраситься перед работой или по вечерам, куда-нибудь собираясь. «Все пройдет хорошо, – неизменно говорила мать независимо от того, с кем я шла на свидание. – У меня такое предчувствие».

Она сидела на бортике ванны, еще не успев переодеться, в форме своего магазина. Мать продавала косметику в «Ай-Мегнин'з». Раньше она работала в трикотажном отделе, и переход на косметику стал для нее серьезным карьерным продвижением, поскольку ей полагался процент от продаж, а мать твердо знала, что ни одна женщина не считает себя красивой, или достаточно красивой, или красивой правильной красотой. «Они стоят перед зеркалом, и, могу с уверенностью утверждать, все, что они видят, – это коллекция морщин, – любила повторять она, – а я помогаю им с этим справиться». Клиенткам она ничего не навязывала, предпочитая мягко их успокаивать. Если они жаловались, что у них маленькие глаза, она этого не отрицала, а извлекала откуда-то из-под прилавка тонкий синий карандаш и показывала, как подкрасить веки. «Что толку переживать из-за того, что дано природой? – обычно комментировала она. – Главное, что с этим делать».

Я брала для своего макияжа что-нибудь из обширного ассортимента тестеров, которые мать приносила домой, – на клиентках она не экономила, но что-то все же оставалось и нам. Мать протерла бумажной салфеткой верхушку помады и протянула тюбик мне.

– Слишком светлая, – сказала я.

– Ничего подобного, – возразила она.

Мать любила наблюдать за тем, как я крашусь. Как я в детстве наблюдала за ее сборами. Отец умер, когда мне было три года. Через некоторое время после его смерти она снова стала ходить на свидания. Я любила брать в руки ее серьги и нюхать флакон с духами «Рив Гош». Женщины в церкви постоянно твердили маме, что она должна выйти замуж, чтобы у меня был отец. «У Роуз есть отец, и другого ей не надо», – отвечала она. Мать очень серьезно относилась к браку. Для нее он был святым таинством, таким же, как причастие. Гораздо позже она решила, что, возможно, узы брака с тем, кого уже нет на свете, не так крепки, как узы брака с живым. Когда я окончила школу, она уже долго встречалась с Джо, который продавал в одной компании страховки. Потом свидания прекратились, но последовала серия вечеров, когда она приходила к нему или он к нам, они готовили ужин и смотрели телевизор, после чего возвращались домой. Каждый к себе.

– У тебя слишком густые румяна.

Я повернулась к зеркалу и принялась их стирать. Я давно перестала спорить с матерью, по крайней мере из-за макияжа. Это был вопрос, в котором она, надо отдать ей должное, отлично разбиралась.

Я поворачивалась к зеркалу, но она не спускала с меня глаз, думая, что я этого не замечаю. Она смотрела на меня так пристально, что я догадывалась: она изучает меня как бы с позиции чужого человека, оценивая максимально строго и отстраненно. Наверное, мать полагала, что таким образом сумеет подготовить меня к предстоящему событию.