Энн Пэтчетт – Святая покровительница лжецов (страница 2)

Пока розы на обоях сохраняли свою первоначальную свежесть, а ковры были мягкими и пружинили под ногами, на Юге не существовало гостиницы, способной сравниться с отелем «Луиза». Сюда съезжались гости из Атланты, и Чикаго, и Нового Орлеана. Некоторые хотели исцелиться, но большинство намеревалось поиграть в теннис и потанцевать в роскошном бальном зале. Льюис распорядился привезти из Лексингтона свою коллекцию гравюр с изображениями лошадей, а Луиза выбрала бархат для обивки диванов в холле. В отеле было два ресторана, где гости пользовались приборами из чистого серебра и пили шампанское, контрабандой доставленное из Канады. В пять часов дня все выходили из отеля, чтобы выпить на передней веранде бокал бурбона с содовой. Со дня открытия ни один житель Хабита ни разу не зашел в отель. Им казалось, что они для него недостаточно хороши. Даже Клаттербаки, предположительно полноправные партнеры его владельца, предпочитали не показываться на этой стороне участка. Из окон отеля, включая номера на четвертом этаже, их дом не просматривался. Гости так никогда и не узнали об их существовании.

Биржевой крах 1929 года и большая засуха в регионе настолько близко совпали по времени, что было трудно отделить одно от другого. Буквально все пришло в упадок, и ручей не стал исключением. Возможно, этому имелось логичное объяснение: атмосфера так накалилась, что даже подземная вода ощутила непреодолимое притяжение сухого воздуха. Ручей превратился в тонкую струйку, а потом почти мгновенно в ленточку грязи, после чего вообще ушел под землю. Обитатели Хабита восприняли исчезновение ручья как знак – так же, как они сочли знаком его появление.

Ручью от этого не было ни жарко ни холодно. Он просто вернулся назад и присоединился к одной из многочисленных подземных рек. Позже, много лет спустя, он опять пробьется наверх где-нибудь в другом месте. И возможно, в этот раз вокруг на много миль не окажется людей. Вполне вероятно, что больше никто и никогда из него не напьется.

Вскоре иссяк и поток постояльцев отеля. Неизвестно, ручей ли стал тому причиной или тот факт, что прежние гости были из тех, кто привык держать свои деньги в банке. Джун любила по вечерам выходить на луг и смотреть на то место, откуда явилось ее спасение. Она своими глазами видела, как господа в костюмах и дамы в шелковых платьях сами несли свои чемоданы к взятым напрокат машинам и уезжали в сторону севера, торопясь на поезд.

Нельсоны долго пытались вернуть воду. Нанимали людей, утверждавших, что сумеют выманить ее из-под земли. Но ручей к тому времени ушел окончательно и бесповоротно. До середины тридцатых годов супруги оставались в гостинице в одиночестве и крайне редко ее покидали. Глядя, как в одном окне свет гаснет, а в другом загорается, можно было догадаться, что они перешли из одного номера в другой. Местные говорили, что по свету, вспыхивающему в том или ином окне, можно проверять часы. А однажды Нельсоны собрали вещи и, ни с кем не попрощавшись, уехали.

Вскоре поползли слухи, будто Нельсоны подарили отель «Луиза» католической церкви, и это всех напугало: люди опасались Божьей кары. Одно дело, когда на вашем лугу толпятся богачи, но католики… Клаттербаки уже видели, как на их земле вырастают статуи Девы Марии высотой десять футов каждая. Клаттербаки имели полное право не пустить к себе католиков, поскольку земля принадлежала им, но никто их об этом не оповестил, поэтому, когда к ним в дверь постучали юристы, они лишь стояли, уткнувшись взглядом в пол, и качали головой. Несколько недель спустя подъехали два автобуса, и к парадной лестнице прошествовала группа маленьких старушек в белых платьях; вторую группу отнесли туда на руках. Церковь сменила название – отель «Луиза» превратился в приют для пожилых монахинь «Святая Елизавета».

Монахини были бедными как церковные мыши и всю жизнь, следуя завету своей церкви, влачили жалкое существование. Их смущала мысль о том, что последние дни они проведут в заброшенном, но роскошном отеле. И старушки в длиннющих одеяниях с фартуками повадились ходить к Клаттербакам, привлеченные простотой их быта. Клаттербаки, которые всегда были и оставались добрыми баптистами, жалели старых католичек и, как могли, утешали. Они угощали их лепешками из кукурузной каши и сорго, слыша в ответ прочувствованные молитвы и пылкие благодарности. Семейство снова ощутило свою нужность: покровительствуя старушкам, Клаттербаки невольно вспоминали прежние времена, когда их ручей исцелял больных. Клаттербаки решили, что Господь снова указывает им верный путь.

Однако у церкви было на этот счет свое мнение, и два года спустя снова приехали автобусы и увезли монахинь в Огайо. Миссис Клаттербак плакала, когда они уезжали, а Джун получила от сестры Эстеллы в подарок медальон с изображением святой Екатерины Сиенской. Она носила его на шее до самой смерти.

Гостиница «Луиза» ветшала, лепнина с портика осыпалась, болтались полуоторванные ставни. В любом другом городе гостиницу бы разграбили – разбили ночью окна и вынесли мебель. Но жители Хабита, верные своим привычкам, просто обходили ее стороной, как делали и раньше, избегая заглянуть в отель хотя бы для того, чтобы выпить там кофе, под тем предлогом, что у них нет подходящей одежды.

Клаттербаки ждали и наблюдали. И вот однажды подъехал автомобиль-универсал, из которого вышли две монахини в одеяниях, похожих на белые простыни, и пять юных особ с большими животами. Джун с матерью в это время как раз направлялись к лесу на свою ежедневную прогулку.

Монахини и девушки пересекли высохшее русло ручья, понятия не имея о том, где именно идут. Они не знали, зачем здесь выстроили отель, и даже не догадывались, что рядом с ними то, что могло быть настоящим чудом, какого ни одна из них никогда не видела и не увидит. Им было не до того – они таскали из автомобиля вещи.

«Беременные девицы, – сказала миссис Клаттербак. – Приехали. Теперь превратят отель в приют для беременных девиц».

Роуз

1

Я двигалась на восток в сторону Кентукки и сразу за Ладлоу, в Калифорнии, пришла к выводу, что до конца своих дней останусь обманщицей. У меня было полно времени, чтобы подумать о подобных вещах, пока я с опущенными стеклами и включенным радио в одиночестве ехала к пустыне. Меня посетила мысль, что есть люди, обладающие каким-нибудь талантом, огромным талантом, которому не суждено никак проявиться. Где-то далеко, не здесь, а, вероятно, в одной из тех африканских стран, где у местных все силы уходят на то, чтобы как-то исхитриться и не умереть с голоду, жил художник, который знать не знал о существовании холста. Возможно, он рисовал свои примитивные картины палочкой по грязи, и это занятие его увлекало, хоть он и не понимал, какая от него польза. Так и я, быть может, прирожденная лгунья, но мне понадобилось двадцать три года, чтобы найти повод и впервые соврать по-крупному. Я начала со лжи умолчанием, которую многие, подозреваю, считают более легким прегрешением, тогда как я нахожу гораздо более тяжким. Я бросила мужа, оставив ему короткую записку.

«Дорогой Томас!

Я несчастлива, и это невозможно изменить. Не пытайся разыскивать меня. Я не вернусь домой. Извини, что взяла машину.

Я переписывала ее два десятка раз, но все равно вышло плохо. Я не очень-то умею писать. Записка получилась холодной и формальной, если учесть, что мы женаты почти три года, а Томас, как ни крути, хороший человек. Но я подумала, что, добавь я чуточку теплоты, это подтолкнет его к моим поискам, а поскольку найти меня он все равно не сможет, что у него будет за жизнь? Начнет разъезжать по пустыне, показывать на автозаправках мое фото, клеить на телефонные столбы листовки с указанием моего роста, веса и места, где меня видели в последний раз. Труднее всего было решить, что написать в конце, потому что «С любовью!» было бы неправдой, а что-нибудь более нейтральное (например, «С искренними пожеланиями» или «Всего хорошего!») – это хуже, чем ничего. Поэтому я не написала ничего, только имя.

Как я уже говорила, врать я начала с умолчания, а это значит, что в записке была правда, но не вся – существовала еще одна, более важная и не упомянутая мною правда, которую я увезла с собой из Марина-дель-Рей. Я была беременна. Зачаток ребенка, моего и его ребенка, спал между моими бедрами – четвертушка живого существа, расположившегося ниже руля синего «Доджа Дарта». Вероятно, можно отследить мое вранье и дальше, вплоть до более мутной истории с самообманом. Три месяца я обманывала себя, убеждая, что задержка имеет другую причину и скоро все будет как прежде, что тело просто забыло, как оно должно себя вести, но обязательно вспомнит. Я лгала себе и насчет желания выйти замуж. Но эту ложь я себе простила.

Все как раз и упиралось в вопрос прощения. Просить прощения я не могла, а значит, нечего было рассчитывать, что меня простят. Какой смысл признаваться в совершенном грехе, если не испытываешь угрызений совести? Помилуй меня, Боже, ибо я согрешила. Я солгала своему мужу, скрыла, что у него будет ребенок, и солгу снова, не поперхнусь. Помилуй меня, и я продолжу лгать, пока буду топтать эту землю. И прости мне, Боже, что меня не грызет раскаяние.