Энн Пэтчетт – Святая покровительница лжецов (страница 15)

– Было бы неплохо, – обрадовался он. – Но это если у вас есть время.

Он выскочил из своего домика позади отеля, бывшего жилища смотрителя, на зов сестры Эванджелины, испугавшейся за свои четки, и не успел даже выпить кофе. Я налила ему кружку и поставила на столик, за который мы садились, когда лущили горох.

– Вы не здешняя, – определил он.

– Да, я с запада, из Калифорнии.

Сколько раз за последнее время мне пришлось это повторить? Кентукки не то место, где можно просто жить, здесь нужно быть местным, иначе окружающие все равно будут находить тебя странной.

– Я понял это по вашему разговору. – Он отхлебнул кофе. – И дело даже не в акценте. Дело в том, как вы ходите, как высоко держите голову и никогда не отводите глаза. Здесь таких мало.

– Все мы похожи друг на друга, – возразила я.

Он пожал плечами:

– Наши девушки всегда сутулятся, как сломанные. Грустно на них смотреть. Когда я только сюда попал, мне первое время иногда хотелось их окликнуть, поздороваться или что-то в этом роде, но они почему-то до смерти пугались. Мне это было неприятно. Как будто я кого-то убил.

– Давно вы здесь?

– Господи. – Он слабо улыбнулся. – Очень, очень давно, с тех пор как мне исполнилось восемнадцать лет. Представляете? Я тогда шатался туда-сюда, переходил с места на место, хватался за любую работу. Мечтал обойти весь мир, а сам крутился в основном в Теннесси и Кентукки. – Он засмеялся: – Я плохо ориентируюсь на местности, вот и бродил кругами.

– Может, вам не хотелось далеко уходить? – предположила я.

– Ну да, возможно, вы правы.

– А как вы попали в «Святую Елизавету»?

– Пришел как-то в Хабит и познакомился с одним человеком. Он и послал меня сюда. Тогда здесь заправляла сестра Эванджелина. Я спросил, нет ли для меня какой работы. Ясное дело, в таком месте всегда нужно что-то чинить. Тут же все разваливается. На первый взгляд все вроде ничего, но, когда я тут только появился, половина труб проржавела насквозь, свет включался через раз, и то если подергать патрон; а крыша! Господи Боже мой! Поэтому сестра сказала, чтобы я остался на несколько дней, пока все не починю. И вот я здесь, все еще латаю то одно, то другое.

– То есть мир вы так и не увидели? – спросила я, ставя перед ним тарелку с яичницей.

Он подошел к буфету, достал бутылочку табаско и полил им блюдо, как кетчупом.

– Пожалуй, сколько хотел, столько и увидел. Не как вы, конечно. Калифорния!

Я вымыла сковородки и принялась за булочки. «Святая Елизавета» скоро проснется, и у тех, кого не тошнит, по утрам всегда зверский голод.

– Когда-то я много времени проводила за рулем, – сказала я. – Но не могу сказать, что я стремилась в какие-то определенные места. То есть, подозреваю, я ничем не отличалась от вас. Много езды, но все по одним и тем же дорогам.

– Сюда-то вы добрались, – возразил он, – в такую даль.

Было приятно болтать с мужчиной, занимаясь своей работой. Мне стало ясно, что имела в виду Энджи, говоря, что все наши в него влюблены. Но это была не любовь, а ощущение комфорта от общения с человеком со стороны. Наши дни текли однообразно. Шарлотта и Нора родили и уехали; куда делись их дети, как и ребенок Лолли, мы не знали. Из больницы они присылали нам записки, сообщали, что с ними все в порядке, и больше мы ничего о них не слышали. Они не вернулись. Главный стол заняли другие девушки, и мы обсуждали, когда у них срок рожать. Мы жаловались друг другу на боли в спине и удивлялись, что волосы у нас отрастают каждый день чуть ли не на дюйм. Мы рассказывали монахиням всякие небылицы о себе, по вечерам играли в скрабл и не общались с мужчинами. О мужчинах мы вообще почти не говорили. Присутствие на кухне Сона позволяло мне почувствовать себя нормальной – такой, какой я была в прежней жизни, когда подавала Томасу завтрак. И это успокаивало.

Сон отнес тарелку в раковину, вымыл и поблагодарил меня за завтрак, подчеркнув, что у меня яичница вкуснее, чем у сестры Эванджелины, но ей об этом знать не обязательно. Затем неловко протянул мне руку. Я ответила на его пожатие, и моя рука утонула в его лапище.

– Если вам что-то понадобится, только скажите, – произнес он и неуклюже потопал из кухни.

Я смотрела, как он, подволакивая ногу, идет из кухни, и думала, что это не больше чем простая вежливость.

Тесто успело подняться во второй раз, когда вернулась, счастливо кудахча, сестра Эванджелина с четками, надежно привязанными к поясу. Все утро она то и дело прикасалась к своему бедру, проверяя, на месте ли они. Я сама приготовила завтрак. Молчаливая Реджина и новенькая по имени Хелен, которую я раньше не видела, отнесли его в столовую. Беременность Хелен была уже заметна, как, впрочем, и у меня. Наверное, она оставалась дома, пока это было возможно, носила свободные платья и старалась поменьше показываться на людях. Интересно, кто-нибудь предупредил ее, что не стоит рассказывать историю про умершего мужа? Сама я про это забыла, когда увидела ее на кухне.

После того как мы вымыли и расставили по местам посуду, к нам пришла Энджи. Волосы она собрала в высокий хвост, а на руку нацепила пару дешевых браслетов, за которые преподобная мать Коринна вечно ее ругала. Энджи выглядела немыслимо юной, как девчонка, шутки ради запихнувшая под платье диванную подушку. «Вот на кого я буду похожа беременная!» – скажет она, явившись в таком виде к друзьям, и все будут хохотать до колик в животе.

– Ты у нее спрашивала? – тихонько поинтересовалась она.

– У кого?

– У сестры Эванджелины, насчет моего ребенка. – Ее рассердило, что я забыла.

– Сегодня было трудное утро, – сказала я. – Настоящая кухонная драма.

Я подошла к сестре Эванджелине, которая искала банку с винным камнем, и спросила, не согласится ли она поговорить с ребенком моей подруги.

– Я же этим больше не занимаюсь, Роуз. Я ведь тебе говорила, что у меня из-за этого были неприятности и я очутилась на кухне. – Она усмехнулась и взяла меня за запястье. – На этот раз меня отправят стричь газон.

– Энджи очень хорошая, – шепнула я. – Гораздо лучше меня. И она умеет хранить секреты.

В правдивости последней фразы я сомневалась, зато в первых была уверена.

– Ладно, – кивнула сестра, все еще благостно настроенная после счастливой развязки утреннего бедствия. – Мне всегда нравилось слушать деток.

Я представила их друг другу. Они наверняка и раньше виделись, но, как любила повторять сестра, слишком много девушек приходит и уходит. Со временем они сливаются в неразличимую массу. В нашем случае это соответствовало действительности.

Но когда она опустила руку на живот Энджи, я сразу поняла, что зря ее привела. У сестры Эванджелины вытянулось лицо, и она прикрыла глаза за стеклами очков.

– И? – настаивала Энджи.

– Трудно понять, – чуть слышно ответила сестра.

– Я хочу знать. – В голосе Энджи звучало раздраженное нетерпение. – Вы же сказали Роуз.

Сестра Эванджелина наклонилась и приложила к животу Энджи щеку, но тут же ее отдернула, как будто дотронулась до раскаленной духовки. Даже это краткое касание, похоже, причинило ей боль. Я взяла ее за руку и помогла выпрямиться.

– Девочка, – сообщила она.

Энджи захлопала в ладоши, расцеловала меня и сестру.

– Я чувствовала, что будет девочка. Всегда была в этом уверена. Роуз Шэрон. – Она еще раз поцеловала меня. – Роуз Шэрон.

– Помоги мне сесть, – попросила сестра Эванджелина. – Я устала. Мне вообще не надо было этого делать.

Она легонько погладила Энджи по щеке.

– Ты добрая девушка, – сказала она. – Господь тебя не оставит.

Я велела Энджи идти к себе, добавив, что сама провожу сестру Эванджелину до ее комнаты. Энджи ушла, а сестра сказала, что хочет немного посидеть, подошла к креслу и грузно в него опустилась.

– Что вы услышали? – спросила я.

– Ребенок умрет, – с трудом выдавила она. – В самом конце.

Голос у сестры прерывался, щеки побагровели. Вчера я сомневалась в том, что она рассказала о моем ребенке, но сегодня ей поверила.

– Может, она не узнает? – предположила я. – Будет спать, а потом они заберут у нее ребенка и она так ничего и не узнает?

– Такое нельзя скрыть, – возразила сестра Эванджелина.

Сестра Эванджелина все же согласилась лечь в постель. Она хотела отвлечься, занявшись приготовлением обеда, но усталость взяла свое, и я отвела ее. Она жила в бывшей комнате прислуги, за холлом, рядом с кладовой. Комната была маленькая и почти пустая, с белыми стенами и узкой кроватью под окном. Я опустилась на колени и стянула с ног сестры тяжелые черные ботинки. Уложила ее, накрыла одеялом и подоткнула с боков, как ребенку.

– Побудь со мной немножко, – попросила сестра.

Я села на краешек кровати и взяла ее за руку.

– Расскажи мне что-нибудь, – снова попросила она.

– О чем?

– О чем угодно, – ответила она. – Расскажи о своей матери.

Ее просьба застала меня врасплох. Моя мать. Наверное, сестра вспомнила свою мать. У каждого человека есть или была мать.

– Моя мать – красавица, – проговорила я.

– В чем ее красота?

– В том, как пахнут ее волосы. В том, как она складывает на колени ладони. Вот так. – Я представила себе мать с улыбкой сидящей на краю ванны. – В том, как она приходит с работы и рассказывает обо всем, что было днем.

– Тебе ее не хватает. – Голос сестры звучал еле слышно.