Энн Пэтчетт – Святая покровительница лжецов (страница 17)

– Они хотели назвать гостиницу «Джун», – добавил Сон.

Он сидел на слишком низкой для него кушетке, задрав колени едва ли не до плеч.

– Никогда они не назвали бы ее «Джун», я бы не разрешила, даже когда мне было семнадцать. В любом случае сейчас уже мало кто помнит ручей. Я не утверждаю, что тогда произошло чудо, не думайте. Это было так давно… А может, вообще ничего не было. Но после той истории Хабит прославился, пусть и ненадолго, и люди должны относиться к ней с уважением.

– Вы правы, – сказал Сон.

– Католики уверены, что право на чудо принадлежит только им. Фатима, Лурд – вот где, по их мнению, настоящие чудеса. А если нечто подобное случилось у них на заднем дворе, тем более – на заднем дворе баптистов, то это так, ерунда. Когда Льюис и Луиза Нельсон приехали сюда и поняли, на что способен ручей, то первым делом подумали: это должно быть католическое чудо. Примерно как Америка стремится добраться до Луны, чтобы объявить ее своей собственностью. Готова спорить, что папу римского это тоже все больше беспокоит. Он бы с удовольствием отправил туда парочку священников и объявил, что Луна обращена в католичество. – Она посмотрела на меня и улыбнулась: – Вы католичка, дорогая?

– Да, католичка.

Она поставила на стол свой стакан кока-колы.

– Не собиралась вас обидеть, – извинилась она. – Да и с какой стати? Некоторые из моих лучших друзей – католики. Например, сестра Эванджелина из отеля. Вы ее знаете?

– Роуз работает на кухне, – ответил за меня Сон. – Они с сестрой не разлей вода.

– Приведи ее ко мне, – распорядилась Джун. – Нам теперь трудно ходить в одиночку. Мы видимся реже, чем хотелось бы. Ее слишком нагружают работой.

– Теперь ей легче, – сказал Сон. – Теперь у нее есть Роуз.

– Я люблю монашек, – сказала Джун. – Не всех, естественно. Нельзя же говорить, что любишь всех людей на свете, это же чистое безумие. Раньше, когда «Святая Елизавета» служила домом престарелых, тут было много монашек. Это было лучшее, что появилось здесь благодаря ручью. Не то чтобы вы, девушки, хуже, просто мне нравились эти старые монашки. – Она замолчала, осмысливая свои слова. – Иногда я подумываю: может, стать католичкой и уйти в монастырь? А когда совсем состарюсь, поселюсь вместе с такими, как они. Но при моем везении в этом доме престарелых на соседней койке, конечно, окажется мать Коринна.

Мы еще немного посидели у Джун, но я устала, тогда как энергии Джун хватило бы на то, чтобы прожечь дырку в ковре. Меня поражало, что женщина в три раза старше меня сохраняет бодрость после полуночи.

– Может, вам лучше остаться? – предложила она, когда мы уже стояли в дверях.

– Надо отвести ее домой, – возразил Сон. – Ей нельзя отлучаться так надолго.

– Послушайте. – Она взяла меня за руку. – Это важно. Вы должны сюда вернуться. Прийти ко мне в гости.

– Хорошо, мэм, – пообещала я.

– Я прослежу, как вы дойдете. Вот из этого окна.

Она поцеловала нас обоих и пожелала нам спокойной ночи, и Сон повел меня обратно через лес в отель «Луиза».

– Она очень славная, – сказала я. – Хорошо, что вы меня с ней познакомили.

Он остановился в паре шагов от входа. Уставился на отель, как будто подбирая нужные слова.

– Они постараются внушить вам, что в мире не существует ничего, кроме того, что происходит сейчас. Но люди жили здесь и до вас и будут жить после вас, – сказал он. – А теперь идите. Идите и ложитесь спать.

И он двинулся к своему дому, лучом фонарика прокладывая себе путь в темноте.

Я пошла к себе в комнату. На меня навалилась такая усталость, что я с трудом поднялась по лестнице и сразу, даже не сняв платье, легла.

– Где ты была? – спросила Энджи.

– Заснула в машине.

– А что ты там делала?

– Не помню.

– Ну и ну. Господи, а я весь день тебя ждала, чтобы поговорить. Я все никак не могу успокоиться после того, что сказала сестра Эванджелина. Насчет того, что у меня будет Роуз Шэрон. Девочка. У нас обеих будут девочки.

– Да, – едва слышно согласилась я.

– Она казалась какой-то расстроенной, сестра Эванджелина. Да, точно. Я-то думала, она войдет в транс или что-то вроде того, когда будет общаться с ребеночком. Она и с тобой так себя вела?

– Да, – подтвердила я.

– Ладно, тогда хорошо. А то я начала беспокоиться.

– Не стоит, – пробормотала я.

– Спокойной ночи, Роуз, – пожелала она.

– Спокойной ночи, Энджи.

– Сладких снов, – шепнула она.

Но я не смогла заснуть.

5

Вдруг выяснилось, что собственное тело для меня загадка. Долгие годы я мирилась с тем, что не понимаю своих мыслей и желаний, но хотя бы тело полностью мне подчинялось. Я знала, как окинуть мужчину беглым взглядом и тут же отвести глаза. Знала, что у меня густые волосы, которые красиво падают на шею, когда я поворачиваю голову. Знала, как выглядит моя рука, когда я держу стакан, и мои плечи, когда я ими пожимаю. Движениями своего тела я умела притягивать одних людей и отталкивать других. Я понимала, как это работает. Однако за шесть месяцев все поменялось.

Первой взбунтовалась грудь – она разбухла и полезла из-за выреза платья, словно предупреждая о том, что ждет меня впереди. За ней последовал живот. С каждым днем было все труднее не обращать на него внимания и убеждать себя, что этот ребенок не имеет ко мне отношения. Он пинался и прижимался к моей спине и бокам. Он двигался взад-вперед, словно пловец, пересекающий Ла-Манш. Я была помещением, сданным в аренду, местом проживания. Из-за этого я все время злилась, вечно хотела есть, быстро утомлялась и меня тошнило. Из-за этого волосы у меня стали гуще, а кожа покраснела. По ночам я предпочитала лежать на спине и неуверенно водить руками по растянутой коже. Моя жизнь больше не принадлежала мне и превратилась в еще одну жизнь, отколовшуюся от моей. Это существо будет расти помимо моей воли, и потребность расти будет у него такой острой, что в конце концов оно покинет мое тело и очутится на руках той хорошей матери, которая будет о нем заботиться, кормить его, включать для него ночник и качать, если оно заплачет. И оно будет тянуться к ее груди, а не к моей.

– Почему ты не хочешь об этом говорить? – спросила Энджи.

Она сидела на кровати, скрестив ноги и уложив живот на колени, и вязала крючком детскую шапочку. На вязанье она не смотрела – ее рука двигалась автоматически. Крючок сам по себе подхватывал нить тонкой ярко-розовой пряжи и плел из нее петли.

– О чем тут говорить?

– Что с тобой, Роуз? Ты в зеркало давно смотрела? А под ноги себе? Господи, мне иногда кажется, что ты и в ванну ложишься в одежде, если можно так выразиться. По идее, у нас сейчас счастливое время. Ребенок ведь на все реагирует, на все наши мысли, вообще на все. И все это напрямую попадает к нему через кровь, еду и прочее. Надо вести себя так, будто ты от этого в восторге. Я имею в виду, что, даже если это не так, надо притворяться.

– Если ребенок в курсе того, о чем я думаю, то велика вероятность, что он догадается, что я притворяюсь. – Я расчесывала волосы, что превратилось у меня в своего рода манию. Моим утешительным призом за утрату красоты стали волосы – густые, похожие на лошадиный хвост, и почти такие же длинные.

– Не обязательно заниматься чем-то особенным, ты же понимаешь. Веди себя как беременная, вот и все. Вяжи, например, или займись еще чем-нибудь.

Ее крючок продолжал сновать туда-сюда. Энджи ни на секунду не прерывала работу. Она уже связала добрую дюжину кофточек и крохотных носочков и вышила розовые бутоны на воротничке комбинезончика («Для моей Роуз Шэрон», – любила она повторять).

– В данный момент я ее мама. Я – единственная во всем мире, кого она знает. И я забочусь о ней. Я же права? – Она приподняла болтающуюся на нитке розовую шапочку. – Теперь, когда мне известно, что это девочка, мне гораздо интереснее. И я могу выбирать цвет. Этот тебе нравится?

– Очень красиво, – похвалила я.

– Свяжу тебе такой же.

Я отмахнулась от ее предложения.

– Господи Иисусе, ты же не собираешься отправить свою девочку в большой мир совсем без вещей? – Энджи складывала все связанное в коробку, которую собиралась отдать в больнице старшей медсестре.

Я изо всех сил старалась выбросить из головы ребенка Энджи, который не выживет и никогда не наденет эти одежки. Если я буду думать о нем, то вообще не смогу разговаривать с Энджи из страха нечаянно проболтаться. Нет, ни за что.

– По-моему, тот, кто возьмет на себя бремя удочерения, справится и с покупкой одежды для младенца, – сказала я. – Я хочу быть честной с собой. Мне не нравится себя обманывать.

Лицо Энджи потемнело. Она изо всех сил стиснула шапочку, сжав ее в шарик.

– О господи, Энджи! – поспешила я исправиться. – Ну зачем ты так? Я просто хотела сказать, ты имеешь право делать то, что считаешь правильным для себя, а я – то, что считаю правильным для себя.

Но было поздно – она расплакалась. Ничего особенно плохого в этом не было. Мы все начинали рыдать по щелчку пальцев. Любая ерунда вызывала у нас шквал эмоций. Мы могли часами всхлипывать после сентиментальной телевизионной рекламы. Я отложила щетку и присела рядом с ней на кровать. Она обняла меня за шею и спрятала лицо у меня в волосах, продолжая заливаться слезами. Я обняла ее. Она по-прежнему была совсем худенькой, и я без труда обхватила ее спину. Я поцеловала ее в голову. Мне казалось, что я держу в руках крохотную хрупкую птичку.