Энн Пэтчетт – Святая покровительница лжецов (страница 16)

Я протянула руку, сняла с нее очки и положила на ночной столик, возле стакана воды.

– Да.

– Понимаю, – кивнула она и сжала мою руку.

Я оставалась с ней, пока она вроде бы не уснула. В окно я увидела, как задний луг постепенно накрывают сумерки. Я думала о матери. Ждет ли она по-прежнему моего возвращения или уже рассталась с надеждой? Я очень хотела, чтобы она внутренне примирилась с моим отъездом и продолжила нормально жить, но от мысли, что она меня забудет, у меня перехватывало дыхание. Я встала с кровати, собираясь вернуться на кухню.

– Роуз? – позвала сестра Эванджелина.

– Да.

– Спой мне что-нибудь.

– Я не умею петь.

– Неважно, – сказала она.

И я спела. Не помню, что это была за песня, но, когда я допела, она уснула.

В тот день я отвечала за одно блюдо, но приготовила все три. Я отправила назад девушек, явившихся на дежурство. Я становилась все больше похожей на сестру Эванджелину. Кухня превратилась в единственное место, где я чувствовала себя в безопасности. Я работала яростно. Со свирепостью. Пропадите вы все пропадом, повторяла я про себя, я накормлю вас и сделаю сильными. Накормлю до отвала, так, что вы больше не сможете проглотить ни кусочка. Вы будете есть, пока не отшвырнете от себя вилки и не отодвинете стулья от стола. Я буду вас кормить, пока вы не сможете даже смотреть на еду. И не обретете способность спасти себя. Я колотила и колотила молотком куриные грудки, расплющивая их до толщины бумажного листа. Принесла из холодильника замороженные глыбы крепкого бульона и разложила по кастрюлям. Добавила картошку, морковку и сельдерей. Тщательно выловила все лавровые листы и горошины перца, чтобы никто не поперхнулся супом. Ничто, прошедшее через мои руки, не должно никому навредить. Я приготовила рисовый пудинг, добавив в него побольше изюма, чтобы он стал сладким и сытным, – от такой еды сразу клонит в сон. От такой еды чувствуешь себя защищенным.

После приезда я почти не подходила к своему автомобилю. Я достаточно накаталась, но сегодня вечером подумала: может, сесть и уехать куда-нибудь подальше отсюда и никогда больше не возвращаться? Я могла бы добраться до Калифорнии, на закате вырулить на автомагистраль номер сорок, и солнце будет садиться передо мной, а не у меня за спиной. Могла бы зайти в «Ай-Мегнин'з», где моя мать продает губную помаду, и остановиться по другую сторону прилавка; я пришла бы в просторном зимнем пальто, и пусть мне было бы жарко, зато она не заметила бы моего ребенка. Она видела бы только своего. Ее лицо осветилось бы радостью. Я зажмурилась, наслаждаясь воображаемой картиной. Ах, если бы мне не требовалось никогда никого утешать! Лучше бы утешали меня. Укутали, взяли на ручки, поцеловали и убаюкали.

Я осталась на кухне. В пять часов обитательницы «Святой Елизаветы» собрались на веранде без меня и, хотя к вечеру похолодало, пили свой холодный чай и мечтали, что за ними кто-то придет. Они смотрели на красные листья, кое-где такие яркие, что резали глаз, и вспоминали прошлую осень. Что они делали, когда живот у каждой был еще плоским и ни одна понятия не имела, где вскоре окажется?

Я приготовила на кухне ужин, девушки отнесли его в столовую, и я стала ждать, когда можно будет помыть посуду. Я поставила на место последнюю тарелку, когда пришла мать Коринна и сказала, что не мне решать, кого освобождать от работы, и что все мы должны строго следовать распорядку; она потребовала, чтобы я отвернулась от раковины, которую оттирала, и посмотрела ей в глаза. Потом она ушла, не добавив больше ни слова.

Когда стемнело, я вышла на улицу и села в автомобиль. Вынула из бардачка карту, разложила на сиденье и распахнула дверцу, чтобы на карту упал свет. Калифорния была очень далеко. Я вспомнила Билли. Интересно, признался ли он родителям. Может, когда-нибудь я поеду к нему, сяду к светлому кухонному столу, и его мать сварит кофе и нарежет для нас кекс на толстые ломти. На мгновение я вспомнила о Томасе и задумалась, легче ли ему теперь, но тут же выбросила мысли о нем из головы, потому что это было невыносимо. Мне здесь не место, понимала я, надо уезжать. Я долго изучала карты, водила пальцем по дорогам и пыталась вообразить, куда бы мне отправиться, чтобы больше ничего не знать об Энджи. Куда-нибудь, где я не буду беременной, потому что то, от чего мне так хотелось сбежать, находилось внутри меня.

Я перебралась на заднее сиденье, накрылась старым шерстяным одеялом и уснула.

Меня разбудил стук в окно. Я услышала мужской голос, звавший меня по имени, и приготовилась увидеть Томаса. «Роуз, Роуз».

Я села и повернулась к окну. За ним стоял Сон. В руках он держал фонарик, но старался не светить мне в лицо. Я разблокировала дверцу и передвинулась ближе к окну. Старая привычка – спать в машине с заблокированными дверцами. Он наклонился ко мне.

– Они велели мне вас найти, – сказал он.

Я кивнула.

– Вы тут околеете от холода.

– Уже поздно?

– Да нет, десять или около того, но им не нравится, что вы бродите на улице. Почему вы спите в машине, Роуз?

– Я хотела… – Я осеклась и потерла лицо. Во сне я опять плакала. – Не знаю.

– Подождите здесь. – С этими словами он направился обратно в отель.

Я сдавила пальцами переносицу и несколько раз глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться. Вскоре Сон вернулся и протянул мне толстую куртку.

– Я предупредил, что нашел вас. Сегодня спальни проверяет сестра Бернадетта. Я сказал ей, что вы решили немного пройтись.

– Я решила пройтись? – повторила я.

– Давайте, вылезайте из машины.

Я вышла и надела куртку Сона. Она доставала мне до колен и была такой тяжелой, что я сунула руки в карманы, заподозрив, что в них насыпан песок. Но нет, ничего в них не было. Своей тяжестью куртка приятно притягивала меня вниз, к земле. Мы прошли через задний луг, но не к дороге, как во время моих утренних прогулок, а в сторону купы деревьев, на которые мы смотрим с веранды. Сон старался шагать медленно, чтобы мне не приходилось напрягаться, поспевая за ним, и освещал фонариком тропинку. На землю уже ложилась роса, от нее покрывалась влагой обувь и зябли ноги. Когда мы добрались до противоположной стороны луга, Сон указал мне на просвет между деревьями, и мы двинулись через рощу по дорожке – той самой, по которой шел однажды утром Джордж Клаттербак, заметив ручей. Сон сунул руку мне под локоть и легонько, как если бы боялся меня напугать, придерживал, помогая обходить поваленные деревья и кусты ежевики. Я все еще не до конца проснулась и не догадалась спросить, куда мы идем; почему-то я не видела ничего странного в том, что работник приюта среди ночи ведет меня в лес. Я просто следовала за ним.

Мы вышли из рощи на другой стороне, и передо мной вырос ярко освещенный небольшой деревенский дом.

– Я хочу познакомить вас с моим другом, – сказал Сон.

– Не поздновато ли для гостей?

– Мисс Джун никогда не спит, – объяснил он. – Как ни приду сюда, она всегда меня встречает.

Он уверенно постучал в дверь. Открывшая нам женщина действительно как будто ждала нас. Худая, лет шестидесяти пяти – семидесяти, с аккуратным пучком на затылке.

– Мисс Джун, – обратился к ней Сон, – это мой друг, Роуз. Роуз, это мой друг, мисс Джун Клаттербак.

Она взяла меня за руки и втащила внутрь, повторяя, что рада знакомству со мной.

– Сон умеет поднять мне настроение. В этом на него можно положиться. Раньше девушки из отеля часто меня навещали, но я уже начала подозревать, что задний луг увеличился в размерах. Никто больше не заглядывает ко мне.

Она усадила меня в старое кресло, обтянутое тканью в цветочек, и отошла принести нам попить.

– Ну как, нравится вам в отеле? – крикнула из кухни Джун.

– Все хорошо. – Все еще полусонная, я плохо понимала, что я здесь делаю.

– По-моему, от этого вряд ли можно прийти в восторг, – весело откликнулась она. – Что хорошего – жить в приюте для незамужних матерей…

– Да уж! – крикнула я в ответ. – Ничего хорошего.

Я покосилась на Сона. Он кивнул мне, показывая, что все в порядке.

– Мисс Джун – владелица «Святой Елизаветы», – сказал Сон.

– Ничего подобного, – возразила она.

– Ну как же, ведь это все принадлежит вам. Они незаконно отобрали у вас дом. Хотите знать мое мнение? Они должны хотя бы платить вам аренду.

– Чтобы я получала деньги от церкви? Не думаю, что они доставили бы мне удовольствие. – Она вернулась с подносом, который поставила на стол. – Когда я умру, они сообразят, как забрать себе все раз и навсегда.

Для подобного утверждения она выглядела слишком жизнерадостной, как будто с равной охотой мирилась с обоими фактами: и с тем, что умрет, и с тем, что все достанется католической церкви.

– Ты должен пообещать мне, Сон, что не позволишь им снять мою памятную доску.

– Не позволю, пока буду здесь. – Он положил на салфетку пару печений и подвинул ко мне.

– О, они ненавидят эту доску, – сказала она и улыбнулась. – Вы ее видели?

– Первое, что я заметила, когда приехала.

Тут-то я и сложила два и два. Это была Джун Клаттербак, та самая девочка. Ей было три года, когда отец спас ей жизнь, напоив водой из ручья. Именно она была первопричиной появления здесь «Святой Елизаветы».

– Я заказала эту доску после того, как мать умерла. Это обошлось мне в целое состояние. Чистая медь. Я потребовала, чтобы ее сделали в точности такой, как другие мемориальные доски, которые устанавливает штат. – Она замолчала и налила себе кока-колы. – Мать бы не одобрила. Она считала, что не следует огорчать сестер. На самом деле она просто боялась их начальницы. Как только ее не стало, я поехала в мастерскую. Доска хорошо выглядит и девушкам нравится, хотя никто не любит вспоминать, что раньше «Святая Елизавета» была гостиницей «Луиза», а еще до того там был луг моего отца и тек ручей.