Энн Пэтчетт – Святая покровительница лжецов (страница 14)

– Нет, – возразила она, – это мистер Прайс, хозяин аптеки, где я работала. В основном у стойки с газировкой. Еще подавала мороженое и готовила молочные коктейли. Иногда вставала за прилавок.

Она легла на бок, повернувшись ко мне лицом, и натянула на плечи одеяло. Энджи мерзла, хотя было совсем не холодно. Я сдвинулась ближе к краю кровати и приготовилась выслушать ее историю.

– Дуэйн – это мой бойфренд. Мы начали встречаться, как только мне исполнилось пятнадцать, и все считали, что мы поженимся. Может, мы так и сделаем. Он правда хороший парень, тебе бы он понравился. Кстати, мы никогда ничем таким не занимались, как говорится, «решили подождать»… – Она умолкла, и мне показалось, что она заснула.

– А что с мистером Прайсом? – спросила я на всякий случай шепотом.

Она протянула руку, коснулась края моего матраса и пробежалась пальцами по простыне.

– Ты никому не скажешь?

– Обещаю.

Я и не собиралась никому рассказывать, мы же стали подругами. Это случилось так быстро, что я сама не заметила как. У меня никогда не было близкой подруги. Но в «Святой Елизавете» все изменилось. Здесь как в армии. Как на войне. Ты сходишься с людьми, потому что от этого зависит твоя жизнь.

Она отняла руку и снова спрятала ее под одеяло.

– Мистер Прайс старше меня. Немного старше моего отца. Он женат. Я ходила в школу с его дочерьми. Мы прихожане одной церкви. Поэтому он и взял меня к себе на работу. А потом признался, что сделал это потому, что ему нравилась моя попка. Он потом много чего мне говорил – ну, ты понимаешь. Что я красивая. Что другой такой нет на свете. Бог мой, раньше я ни от кого такого не слышала. Я чувствовала себя невероятно крутой, невероятно… ну, взрослой. Впервые это произошло в самый обычный день. К тому времени я проработала в аптеке уже несколько месяцев, а он действовал очень грамотно. Вел себя так, будто вообще меня не замечает, но неизменно вежливо. В аптеке в тот момент никого не было, и он подошел сзади и положил руку мне на грудь. Не произнес ни слова, просто дотронулся до меня. Я жуть как испугалась, не могла двинуться с места и не отпрянула. Я застыла, а он просунул ладонь мне под свитер, потом в лифчик и прижал меня к себе. Кто угодно мог войти – его жена, дочери, но его это как будто не волновало. Судя по всему, его давно тянуло ко мне. Он был умным и интересным мужчиной, но раньше я не обращала на него внимания. Дуэйн был таким хорошим, а я позволила мистеру Прайсу трогать меня под платьем. В тот раз больше ничего такого не произошло. И потом он никогда об этом не заговаривал. Но меня этот эпизод невероятно взбудоражил. Я говорила себе, что должна уволиться, но это возбуждение меня не отпускало, не давало мне уйти. Когда мистер Прайс поручал мне что-нибудь, он подходил так близко, что я чувствовала на шее его дыхание и боялась упасть в обморок.

Во второй раз я стояла за прилавком, обслуживала клиентку, а он подполз сзади и принялся водить языком по моим ногам. Лизал мне сзади колени. Я боялась, что у меня подогнутся ноги и я упаду на пол. Я разговариваю с покупательницей, а он спустил мои трусы и стал меня трогать. Легонько. Дуэйн никогда не пытался трогать меня там, да я бы ему и не позволила, а мистер Прайс это делал. Женщина ушла, а он продолжил. Его руки бегали по всему моему телу. Я никому об этом не сказала. Не призналась на исповеди, что он просунул голову мне под юбку.

Звучит дико, но ни один из нас ни словом не обмолвился об этой истории, как будто ничего и не было. Как-то раз он предупредил, что ему надо уйти пораньше, и попросил меня закрыть магазин вместо него. В пять часов я перевернула табличку на дверях, выключила свет и заперла входную дверь. Дело было зимой, и на улице почти стемнело. Сами мы всегда пользовались задней дверью. Я подошла к ней и увидела его. Он ждал меня. Прислонился к полке с лекарствами и приказал мне снять свитер. Таким же тоном, каким велел пробить чек или убрать мусор: «Энджи, сними-ка свитер». И я послушалась. Потом он велел мне снять туфли и чулки. Он не шевелился, стоял и смотрел на меня. Он диктовал, а я снимала вещь за вещью, пока не осталась без всего. Тогда он подошел ко мне, обнял, поцеловал, прошептал мое имя, ну, и… все произошло. До этого он никогда меня не целовал. Мы занимались этим прямо под полкой, на которой стояло с полдюжины упаковок противозачаточных средств.

– И тогда ты залетела?

– Не в тот раз. Все это продолжалось еще какое-то время. Я иногда стараюсь понять, о чем я тогда думала. Точно не о Дуэйне, не о миссис Прайс и не о своих родителях. Я даже не уверена, что о мистере Прайсе. В основном о себе самой, о своих ощущениях. Было ужасно сладко, пожалуй. Я возвращалась по городу домой и повторяла про себя: никто из вас не догадывается, что я делаю. Сама себе я казалась очень крутой. И влюбленной.

– А как он реагировал, когда ты ему сообщила?

– Пообещал все оплатить. – Она шумно втянула воздух. – Я еще подумала: ну и что такого? Если я из тех девчонок, что спят с женатыми мужчинами, что мне помешает быть девчонкой, которая избавляется от ребенка? Но я не смогла. Понимаешь, когда пришел срок, я не смогла на это решиться. Ни одна из нас не смогла, – продолжала она. – Именно поэтому все мы здесь. Ну, я призналась матери, что беременна, но не призналась от кого. Я была уверена, что она подумает на Дуэйна. Она так и спросила: «Дуэйн знает?» – и я ответила, что нет. Тогда она сочинила грандиозную ложь про то, что я еду к дальним родственникам, и отправила меня сюда. Ну и вот. Когда я вернусь, все опять станет как было.

Я лежала молча, размышляя об Энджи, о ее карих глазах, лице сердечком и темно-каштановых волосах до середины спины. О подобных историях моя мать обычно говорила, что красавицам всегда труднее. И только сейчас до меня дошло, что она имела в виду.

– Пообещай мне кое-что, – попросила Энджи.

– Конечно.

– Пообещай, что сводишь меня к сестре Эванджелине. Пусть она определит, мальчик у меня или девочка.

– Обязательно, – согласилась я.

– Мне так будет легче. Гораздо легче, если я буду знать.

– Завтра сходим.

– Роуз, – позвала она.

– Да.

– А у тебя как было? Как звали парня, с которым ты спала?

– Томас, – ответила я.

– Ты его любила?

Я немного помедлила, потому что за дверью мелькнул свет, – сестра Лойола проверяла, все ли спят.

– Нет, – сказала я, когда сестра ушла. – Не любила.

На следующее утро я пришла на кухню задолго до завтрака, чтобы испечь булочки. Там уже были сестра Эванджелина и Сон. Они что-то искали между плитой и буфетом.

– Я потеряла свои четки, – сказала мне сестра. Она то и дело заламывала руки, отчего казалась особенно беспомощной и маленькой. – Я что-то перемешивала, они висели у меня на запястье, а потом пропали.

Сон светил фонариком в узкий зазор между плитой и шкафом, но ничего не находил.

– Вы уверены, что они соскользнули именно здесь? – спросил он.

– Здесь, здесь. Вот прямо здесь. – Она наклонилась над его плечом, словно хотела помочь ему искать. – Это четки моей матери. Она дала их мне, когда я уходила в монастырь. С тех пор я с ними не расставалась.

Сон попросил у меня длинную линейку, и я принесла ее из кладовой. Он просунул линейку в щель и принялся старательно возить ею взад-вперед. Линейка в его мощных руках смотрелась как тонкий прутик. Я не очень хорошо знала Сона; мы просто здоровались, если случайно встречались во время прогулки. Мне представлялось, что он проникся нашими трудностями. Когда он видел кого-нибудь из беременных, на его лице мелькало такое выражение, будто он понимает, что мы здесь из-за мужчин, и принимает на себя их вину. Как выяснилось, ему было всего сорок пять, хотя я дала бы ему лет на десять больше. Солнце, ветер и работа сделали его лицо похожим на русло пересохшего ручья. Задумай он совершить преступление, ему ни за что не удалось бы уйти от наказания – слишком уж он выделялся из толпы огромным ростом, вывернутыми внутрь ступнями, из-за чего он косолапил, и сединой, покрывавшей только одну сторону головы. Он всегда ходил в комбинезоне и белой рубашке и носил ботинки такого размера, что в них запросто уместился бы арбуз.

Вскоре что-то звякнуло, и по полу почти на середину комнаты пролетели четки. Я наклонилась и подняла их. Тонкие проволочки, соединяющие бусины, и металлическое распятие на конце сильно нагрелись от плиты. Я подержала их в руках, пока не остынут, и отдала сестре Эванджелине. Она обняла Сона, едва дотянувшись до его талии.

– Я бы смогла обойтись без чего угодно, – призналась она. – Но не без них. Если бы они пропали, это разбило бы мне сердце.

С этими словами она вышла, чтобы показать четки остальным сестрам. «Порадуйтесь со мною: я нашла потерянную драхму[4]».

Сон отряхнул запылившуюся линейку и вернул ее мне.

– Я за нее беспокоюсь, – признался он. – Здесь столько горячих кастрюль, столько ножей. Только вот боюсь, что, если забрать ее из кухни, это убьет ее еще быстрее. Кухня – единственное место, где она чувствует себя как дома. Но вы вроде как девушка умная, да и сестра Эванджелина вас нахваливает, так что вы уж приглядите за ней.

– Я и так за ней приглядываю, – сказала я.

Было совсем рано, еще не рассвело, и я спросила Сона, не хочет ли он позавтракать.