Энн Пэтчетт – Святая покровительница лжецов (страница 13)

– Воды отошли.

– Надо же, прямо в твой первый вечер, даже не верится, – сказала Энджи. – Я тут уже неделю, но при мне ничего такого еще не было.

Это событие переполошило всех. У меня от паники перехватило горло, как будто это я сейчас рожу. Мы смотрели, как сестра Бернадетта и сестра Серена выводят Лолли из столовой, и понимали, что и нас ждет то же самое. Лолли прошла так близко от меня, что я могла до нее дотронуться. Она была моложе меня. Голова у нее была повязана широкой атласной розовой лентой. Руки тряслись, а юбка сзади насквозь промокла.

– Они повезут ее в Оуэнсборо, – задумчиво протянула Реджина, подав голос впервые за весь вечер. – Я когда-то жила в Оуэнсборо.

– А что потом? – поинтересовалась я вечером у Энджи, когда мы обе лежали в постелях.

В комнате было темно – я никогда раньше не видела такой темноты. Город находился слишком далеко, чтобы отсюда были видны его огни; уличных фонарей здесь не было, а луна светила совсем слабо.

– Они отвезут ее в больницу, это почти в часе езды, и она родит ребеночка. Сестры все время сидят с роженицами. Даже заходят вместе с тобой в родильный зал и, если попросишь, будут держать тебя за руку. Потом тебе дают снотворное. Утром просыпаешься – а ребеночка уже нет.

– Кто-нибудь успевал взять ребенка на руки?

– Почти никто. Многие перед родами клянутся, что обязательно возьмут его на руки. Но точно так же они утверждают, что скоро выйдут замуж, и вообще несут кучу чепухи. Все до одной божатся, что во время родов не пикнут, а родят прямо здесь, в «Святой Елизавете», и никто из сестер ничего не заметит. Потом вызовут «скорую», и они до самого Оуэнсборо поедут с младенцем на руках. Но ни у одной не получилось. Они слишком боялись, что что-то пойдет не так, а они не успеют позвать на помощь. В конце концов все уезжали в больницу и рожали там.

– А потом?

– Что ты подразумеваешь под «потом»? Потом все возвращаются домой.

– Не понимаю. Если тебе пришлось приехать в такое место, как это, разве это не значит, что тебе некуда вернуться?

Энджи вздохнула, утомленная глупостью девицы из Калифорнии:

– Перед отъездом ты выдумываешь какую-нибудь историю. Врешь, что едешь ухаживать за больной тетей. Или что выиграла путешествие в Европу. Или еще что-нибудь в том же духе. А через полгода возвращаешься, идешь на старую работу, ужинаешь с родителями и встречаешься с бывшим бойфрендом. И все становится, как было до того. Точь-в-точь как до того.

4

– Девушки в «Святой Елизавете» живут за счет благотворительности, – проинформировала меня мать Коринна. – Но это не означает, что от них не ждут работы, на какую они способны.

Я была способна работать, ясное дело. Свои недомогания я держала при себе. Когда меня рвало, я пряталась и старалась не шуметь, и даже Энджи заметила, что я не похожа на других беременных. Меня отправили помогать сестре Эванджелине на кухне. Там мало кто выдерживал долго – рано или поздно от запахов пищи девушкам становилось дурно, но меня эта работа скорее успокаивала. Кухня была просторная, с длинными рабочими столами из стали, двадцатью шестью газовыми горелками и полудюжиной духовок. С потолка свисала медная утварь гигантских размеров, из деревянных подставок торчали костяные ручки острых ножей. Кухня была единственным в бывшей гостинице местом, сохранившим былой лоск.

Сестра Эванджелина редко покидала это помещение. Она подпоясывалась бечевкой, чтобы не запачкать свое белое одеяние, и закатывала рукава выше рыхлых локтей. Когда все было готово, она ходила по кухне, переставляла банки и коробки, убирала в шкафчик корицу, проверяла содержимое огромного встроенного холодильника. Ей было лет семьдесят пять, и сила земного притяжения, все эти годы воздействуя на нее, все больше придавливала ее к полу, затрудняя каждый шаг. Часто в процессе стряпни очки у нее запотевали, так что не видно было глаз. Но сестра Эванджелина, которой давно следовало бы сменить очки, не обращала на это внимания. Утомившись, она садилась в кресло возле плиты или холодильника – в зависимости от времени года – и читала молитвы, перебирая четки, пока не засыпала.

Я тогда почти не умела готовить, но кухня меня вдохновила. По вечерам я утаскивала к себе в комнату тяжелые кулинарные книги и листала их в постели, пока Энджи мечтательно вспоминала свои любимые домашние блюда. Я знала, что, даже если буду допускать ошибки, результат все равно будет лучше, чем у сестры Эванджелины. Она почти ничего не видела и отличалась добродушием, поэтому никогда или почти никогда не возражала, если я снимала с огня кастрюли и сама над ними колдовала.

– У тебя будет ребенок, – сказала она мне как-то. Я уже несколько недель работала на кухне.

Я кивнула.

– Дай-ка я посмотрю. – Она взмахнула большой деревянной ложкой, подзывая меня к себе.

Я вытерла руки о юбку и подошла. Не сказать, чтобы моя беременность бросалась в глаза, но кое-что все же было заметно. Доказательство распирало меня изнутри, и живот успел округлиться, почти как у Энджи. Сестра приложила к нему ладони и принялась осторожно, словно нежное тесто, разминать пальцами.

– Девочка. – Сестра широко улыбнулась, явно обрадованная. Потом наклонилась и прижала ухо к моему животу. – Ох, какая сладкая девочка. Люблю маленьких девочек. Все младенцы – Божьи дети, но девочки особенно милые.

Она притянула к себе мою голову и поцеловала. Я ощутила щекой прохладу ее лица.

– Господь благословил тебя, Роуз. Как Он благословил Елизавету. – Она перешла на шепот: – Матери Коринне не нравится, что я рассказываю девушкам про их младенцев. Потому она и отправила меня на кухню. Но когда-то я была матерью-настоятельницей. – Она улыбнулась и снова положила ладонь мне на живот, как будто еще недостаточно насладилась его ощупыванием. – Так что у себя на кухне я могу говорить девушке все что хочу.

– Но вы же не можете точно угадать? – Мне стало как-то не по себе.

– О, не сомневайся ни минуты. Я ни разу не ошиблась. Я умею слышать деток – это мой Божий дар. Сама я родом из Кентукки, между прочим единственная из здешних сестер. В моем детстве местные жители утверждали, что, кроме нашей семьи, во всем штате больше нет католиков. В те годы люди боялись католиков, а нас с мамой считали ведьмами. И когда я вдруг начала рассказывать, у кого кто родится, они рассудили, что это плохо. Но мама никогда меня не останавливала. Она была уверена, что я с Господом, и гордилась мной. Она сама иногда слышала голоса, когда гуляла в саду. Люди, с которыми она росла, многое знали. И твой ребенок тоже будет кое-что знать.

Мне не нравилось думать так о ребенке. Мне вообще не нравилось о нем думать. Я старалась не воспринимать это непонятное существо, которое занимало все больше места в моем теле, как девочку или мальчика, как своего ребенка или ребенка Томаса, потому что эти мысли ввергали меня в смятение.

– Даже не сомневайся, дорогая, – повторила сестра и потерла мой живот, словно счастливый амулет. – У тебя будет прекрасная девочка. Она станет твоей наградой.

– Я же ее отдам, – спокойно ответила я. – Я не оставлю ее себе.

Я сказала «ее». Мне это не понравилось. Меня прошила дрожь.

– Нет, Роуз. Кто угодно, но не ты. – Сестра Эванджелина усмехнулась и направилась к кастрюле, в которой что-то кипело.

Ночью, лежа в постели, я старалась выкинуть наш разговор из головы. Я никогда не думала, что будет, если я оставлю ребенка. В темноте я тихонько пересказала Энджи слова сестры Эванджелины.

– Господи, – еле слышно прошелестела она.

Нам приходилось шептаться: слышимость здесь была такая, что произнесенные вслух слова просачивались под двери.

– Как по-твоему, она правда что-то знает?

– Говорят, вроде да. Вроде она умеет определять пол младенцев. Но я понятия не имела, что она была матерью-настоятельницей. С ума сойти!

Мне нравилось рассказывать Энджи что-нибудь такое, чего она не знала.

– Лучше бы она не говорила, кто у меня будет.

– А я была бы рада, если бы кто-нибудь сказал мне, мальчик у меня или девочка. Я бы представляла себе, каким он или она будет, когда вырастет. И как его или ее могли бы звать. Ты бы как свою назвала?

– Я об этом не думаю.

– Разве можно запретить себе думать? Если у меня будет девочка, я бы назвала ее Шэрон. Красивое имя. – Она немного помолчала. – Но сейчас я склоняюсь к тому, чтобы назвать ее Роуз Шэрон – ну, знаешь, как роза Шарона. То есть я звала бы ее Шэрон, а ее полное имя было бы Роуз Шэрон.

Пустые слова. Ни Энджи, ни мне не суждено выбирать имена нашим детям. Но, пока она говорила, у меня так перехватило горло, что я не смогла ответить.

– А если будет мальчик, я бы назвала его так же, как моего бойфренда, там, дома.

– Кто он? – прошептала я.

Она долго молчала; я слышала ее ровное дыхание. Она не плакала; но как ни старалась она скрывать слезы, я всегда чувствовала, что она плачет.

– Дуэйн, – выдавила она в конце концов.

– Это он отец?

Чего только не рассказывали девушки про отца своего ребенка. Некоторые утверждали, что он сейчас в отъезде, но обязательно вернется и они поженятся прямо в день рождения малыша. Все это было враньем. Правда, как я понимала, почти всегда заключалась в другом: или он уверял девушку, что любит ее, но на самом деле не любил, или любил, но испугался. Эта общая правда распадалась на множество вариантов, очень личных, и ни одна из обитательниц «Святой Елизаветы» не считала, что ее история в точности повторяет историю остальных. Я тоже думала, что моя история – особый случай. Может, мне не стоило расспрашивать Энджи: мы избегали вести разговоры на эту тему, и сейчас, в темноте спальни, я вдруг почувствовала себя школьницей, которая делится с подружкой секретами.