Энн Нельсон – Самозабвение (страница 5)
Время, полное скрытой угрозы.
Слишком долго.
Слишком опасно.
А после разворачивается и направляется туда, откуда пришел.
Мы с Эзрой синхронно поднимаем ноги, готовые ринуться следом, но два направленных на нас красных луча вынуждают немедленно застопориться.
– Я отвечу на все твои вопросы, il mio sangue. Но сначала я должен лично посмотреть, к чему именно приведет эта партия. Передай Виктору, что я верну свое.
И он уходит, оставляя нас позади.
Снова без цельного ответа.
Глава 2. Эзра
Три года назад.
Жаркое солнце беспощадно палит, обжигая кожу, но это никак не влияет на скорость моего бега. Я должен держать себя в форме. Каждый день. Чтобы всегда быть наготове. Чтобы всегда суметь защитить ее.
Жажда становится мучительной, дорога наполняется машинами, и я сворачиваю по направлению домой – знаю, что мать уже стоит у плиты и готовит завтрак.
Спустя полчаса оказываюсь на нашей улице, взгляд сразу фиксирует знакомую машину. Нервы натягиваются струной, но ритм шага остается неизменным. Подбежав ближе, вижу у тонированной иномарки отца одного из его верных дворняг, который всюду за ним таскается.
Он не поворачивает голову, даже не отдает почтение – все в семье знают, что я всего лишь тряпка, об которую единственный и неоспоримый наследник любит вытирать ноги.
Эдвард не устает посылать ко мне своих шавок, чтобы напомнить место.
Я не показываю силу – каждый раз терплю до победного, чтобы ни у кого не возникло вопросов. Моя маска – бедный сосунок, который все еще надеется на материнскую защиту. Только так у меня будет возможность, не вызвав подозрений, закончить начатое.
Но это вовсе не означает, что нельзя развлечься. Едва приблизившись к человеку в черном, мягко поворачиваю голову и одариваю его самой обаятельной улыбкой, слегка кивая мимоходом.
– На страже закона, не так ли, Бобби?
Замечаю, как у горы мышц начинают играть скулы, но он бессилен предпринять что-либо – строгий приказ отца запрещает любые действия на территории данного дома. Знаю совершенно точно, что вскоре я почувствую последствия своего поведения.
Что ж, оно и к лучшему. Пусть продолжают считать меня бесполезным ничтожеством. Только так я буду незаметно управлять ситуацией из тени.
Продолжая идти ровным шагом и сохраняя улыбку на лице, захожу внутрь дома. Мое передвижение становится практически неслышным, шаги еле различимы, словно само существование исчезает из окружающего пространства.
Проходя по небольшому коридору, дохожу до проема, ведущего на кухню. Но я не захожу – останавливаюсь, когда слышу стальной голос матери.
– Гилберт, ты давал мне клятву, что мой сын никогда не будет иметь общих дел с твоим бизнесом.
Облокачиваюсь о стену и прислушиваюсь к тому, что происходит в помещении за мной.
– Я знаю, Андриана. Но мальчик сам должен сделать выбор.
– Это не твои слова, Гилберт, – голос матери тяжелеет. – Мы оба знаем, кому они принадлежат.
– Андриана, не будь дурой, – слышу, как тяжелые шаги Гилберта разносятся по полу, а голос становится тише. – Ты и сама знаешь, как работает система в этом мире. Мы лишь пешки…
– Ты пешка, Гилберт. Только ты. И будь проклят тот день, когда я выбрала тебя, а не свою семью.
– У тебя мой сын, Андриана! Мой сын! – голос псевдо-папаши начинает повышаться, и мое тело сразу же напрягается, готовясь к тому, что я все-таки сорвусь.
– Нет, Гилберт. Это мой мальчик, которого ты не посмеешь и пальцем коснуться, – голос матери спокоен, но в нем та сталь, которая не всем подвластна. – Если бы я не выбрала тебя, если бы не рассказала о своей беременности, ты бы никогда не узнал о его существовании. Ни ты, ни твой кукловод, который отравляет все, к чему прикасается. И он никогда не коснется моего ребенка. Никогда.
– Как знаешь, Андриана, – слышу приближающиеся шаги отца и его глухой голос. – Только ты все равно сделаешь выбор. Сама или тебе помогут. Все мы его делаем.
Когда Гилберт покидает кухню и замечает меня, он ненадолго задерживается, а затем молчаливо, одним движением головы, приглашает следовать за ним.
Обернувшись напоследок, всматриваюсь в фигуру матери, прислонившейся к кухонному столу. Ее взгляд устремлен в окно, пальцы нервно перебирают предплечья – признак тревоги.
Стиснув челюсти до явного хруста, разворачиваюсь и двигаюсь вслед за банком спермы. Выйдя за ворота, он замирает и смотрит в тонированное зеркало своей машины.
– Когда-нибудь ты должен будешь присоединиться к корпорации, Эзра.
– Или что? – лениво интересуюсь, встречаясь взглядом с ним.
Резким поворотом головы он смотрит на меня с выражением абсолютной неприязни и омерзения, горло напрягается, сосуды выступают наружу. Гилберт резко кладет мне руку на плечо и стискивает его, почти до боли.
– Иначе пострадает твоя мать, сынок, – он цедит сквозь зубы, когда наклоняется ближе ко мне. – Ты всегда должен делать выбор. Чтобы остаться в живых. Или чтобы остались близкие тебе. Подумай над моими словами, у тебя еще есть время.
Высказавшись, Гилберт коротко отталкивает меня рукой и направляется к автомобилю. Открыв дверцу, Бобби помогает папаше сесть внутрь, и теперь я замечаю массивную тень, расположившуюся на заднем сиденье. По виду зрелый мужчина.
Почувствовав мой взгляд, он медленно поворачивает голову в мою сторону.
Впервые во мне просыпается животный страх. И когда он это видит – на его лице появляется садистская усмешка, как если бы палач наблюдал за корчившейся жертвой, приговоренной к казни. Воздух холодеет, а кожа болит так, будто острые кинжалы проникают глубоко внутрь. Даже когда дверь за отцом закрывается, и машина уезжает, я все еще стою в оцепенении.
– Эзра? – тревожный голос матери возвращает меня к реальности.
Оборачиваюсь и вижу ее, прислонившуюся к открытой двери. Руки продолжают беспокойно двигаться по плечам, словно ищут поддержку.
Легко качнув головой, приближаюсь и нежно целуя ее в лоб, большими руками обнимаю хрупкие плечи, притягивая к себе Тело матери сразу же расслабляется, как будто она почувствовала естественную опору для себя. Надежную. Ту, которая всегда будет рядом.
– Прости, мам, задержался на пробежке, – говорю, быстро улыбнувшись женщине, явно слышащую мою ложь.
Не знаю, дело здесь в том, что именно она меня родила или в том, что я рос под ее тщательным надзором, но эта женщина всегда понимала, когда ее сын пытается что-то скрыть.
– Будешь обманывать такую старушку, как я – останешься сегодня без пирога, – шутливо толкнув меня локтем, она освобождается из моих объятий и идет в дом.
Взгляд провожает ее маленькое тело, отмечая усталость на лице и опустившиеся плечи, появившиеся за последние годы. Она не просто состарилась – в ней словно потух огонь. Но в ней все еще та железная хватка, какой может обладать только дочь одного из глав. Только та, в чьих венах зафиксировано слишком много наследуемой боли.
– Лишишь собственного сына еды? Ты слишком жестока, – широко улыбаясь, комментирую ее угрозу.
– Тогда марш мыть руки и на кухню, будешь мне помогать, – сделав нарочито строгое лицо, мать топнула ногой и ушла вперед.
Остановившись на секунду, я еще раз оглядываюсь на пустующее пространство, где недавно стояла машина Гилберта.
Неприятный холодок, предупреждающий об опасности, пробежался по телу.
Я не позволю, чтобы с ней что-то случилось.
*****
Настоящее
Внутри нарастает волнение от нахлынувших воспоминаний.
То был вечер, когда я в последний раз видел мать в живых. Рано утром я уехал в свое тайное убежище, куда привез остатки необходимого для нашей жизни. Нужно было спешить, потому что услышанный вчера разговор явно был не в первый раз. И то предостережение Гилберта – все это заставило меня начать действовать.
Уже к вечеру я вернулся домой. Все было подготовлено заранее: машина, мобильники, которые невозможно отследить. Готово было абсолютно все.
Но когда я вошел домой, то понял, что было уже слишком поздно.
Мать висела под потолком, ее руки и ноги безвольно болтались вдоль безжизненного тела. На лице же у нее все еще была слабая грустная улыбка – как будто умирала она со всей внутренней стойкостью, что у нее была.
Только на столешнице рядом с ней лежала маленькая записка с аккуратно выведенными буквами.
Не помню, как долго просидел возле нее, не помню, как разгромил дом, как соседи вызвали милицию. Не помню, как вывозили тело матери – только запах мяты и удушающей пустоты. Он запомнился мне на всю жизнь, потому что был пропитан лишь потерей.