Энн Лян – Песнь затонувших рек (страница 6)

– И что, ты приняла предложение советника? – спросила она, изогнув свои знаменитые тонкие брови.

– Нет. Пока еще нет.

– Пока, – повторила она и с поразившим меня пылом бросилась ко мне, опустилась на корточки и взяла меня за руку. Подушечки ее пальцев были покрыты мозолями, старыми и новыми, но не от готовки и уборки, как можно было предположить, а от тайных упражнений с мечом. – Подумай хорошо, Си Ши-цзе. Эта миссия… она опасна…

– Но ты все равно решила поехать, – заметила я. – Не страшно?

Она выпятила подбородок.

– Еще чего.

Я знала, что она лгала, просто из гордости не хотела признаваться.

Этот упрямый колючий взгляд был мне хорошо знаком. Однажды утром в разгар войны я увидела Чжэн Дань с отцом на крыльце их дома. На ней были старые отцовские доспехи, она волочила за собой меч, стиснув зубы от усилия. Это выглядело почти комично, шлем был ей велик и сползал на глаза. Ее отец расхохотался, взял шлем двумя руками и осторожно его снял.

«Не уходи воевать, папа, – взмолилась она, поднялась на цыпочки и попыталась отнять у него шлем. Но тщетно: отец был вдвое выше нее. – Я могу сражаться вместо тебя!»

«Это мой долг, – ответил он. – А на тебя у небес другие планы, Чжэн Дань. Я это чувствую».

Ее глаза свирепо пылали, но в конце концов ей пришлось его отпустить. С тех пор каждое утро она выходила на крыльцо и стояла там, расправив плечи и с надеждой и тревогой глядя вдаль.

Прошло два года, и однажды в деревню явился мрачный чиновник и вручил Чжэн Дань окровавленный шлем ее отца. «Погибнуть в бою – величайшая честь для солдата», – промолвил он. Отец Чжэн Дань погиб, сражаясь с самим генералом Ма, военачальником армии У.

Я посмотрела на Чжэн Дань, и прошлое вдруг нахлынуло и захлестнуло нас. А может, оно всегда было рядом и никогда не уходило.

– Я поеду с тобой, – сказала я. Слова отразились от стен тесной комнатушки, и я сама услышала, насколько решительно они прозвучали. Вдруг подул ветер, и бумажное окно затрепетало, будто сами небеса прознали о моем решении. Было ли оно правильным? Я не знала. Да и какая разница: что бы я ни решила, меня ждали страдания, я лишь предпочла одну боль другой.

Мы с Чжэн Дань знали друг друга всю жизнь. Она не пыталась меня разубедить. Поняла, что это бессмысленно.

– Твоя миссия – соблазнить вана, а моя – оберегать тебя. – Она снова потянулась и взяла меня за руку. Ее глаза сверкнули в темноте.

– Нам с тобой ничего не грозит, – успокоила я Чжэн Дань. – Мы обе покинем дворец живыми и невредимыми.

Она слабо улыбнулась, но ничего не ответила.

– Поклянись, что так и будет, – проговорила я.

– Хорошо, клянусь, – ответила она и рассмеялась. Ее смех меня немного утешил, будто кто-то подул на рану. В тот момент я смогла притвориться, что мир, который ждал нас за восточными воротами, не так уж страшен, ведь рядом со мной сидела улыбавшаяся Чжэн Дань, а сквозь дырочки в бумажном окне светила луна. Будущее казалось большим приключением, как в наших любимых сказках.

Но когда она ушла домой и я осталась одна в темноте и тишине, притворяться стало сложнее.

Я на цыпочках зашла в родительскую спальню и окинула взглядом знакомые спящие фигуры, едва прикрытые тонким коротким одеялом. Мать спала, прижав к груди нестираную рубашку Су Су, хотя запах сестры давно выветрился, а рубашка обтрепалась и почти превратилась в лохмотья. Кажется, ей снился кошмар, иногда она вздрагивала и хваталась за воздух, будто кто-то хотел у нее что-то отнять. Мне хотелось разбудить ее, но я не решилась. Она и так мало спала. И если бы проснулась и увидела мое лицо, то сразу бы поняла, что у меня на уме.

Грудь снова пронзила острая боль. Я молча сделала глубокий вдох, пытаясь ее игнорировать.

Теперь, когда выбор был сделан, все, что я раньше принимала как должное, подернулось золотистой дымкой ностальгии. Я уже скучала по родителям, по выгоревшему соломенному вееру, разложенному у их кровати, по деревянному гребню, которым мать расчесывала меня по утрам, по запаху дыма из печки. Я аккуратно расстегнула висевший на шее нефритовый кулон и оставила его на крышке деревянного сундука. Этот кулон был моей единственной драгоценностью, подарком родителей на первый день рождения. Завтра они проснутся, увидят его и поймут, что это значит.

Позже я буду жалеть, что не задержалась дольше. Я могла бы разбудить их и обнять в последний раз, дать им шанс как следует попрощаться. Но о таком жалеешь только потом, когда все уже случилось и настоящее стало прошлым. В настоящем же человек может думать лишь о будущем.

Глава третья

Фань Ли сдержал обещание и ждал меня на берегу под бледным призрачным светом полной луны.

Он был не один. За его спиной стояли лошади, три красивых кобылы блестящей темной масти с полированной сбруей, сверкавшей даже в темноте. Их мышцы перекатывались под кожей, когда они били копытами о землю. Чжэн Дань сидела в седле и гладила свою лошадку по загривку, гордо расправив плечи и выпрямив спину, как настоящий воин. Наши деревенские хромые клячи с тусклыми глазами не шли ни в какое сравнение с этими великолепными животными, как рубашка из крапивы не могла сравниться с шелковой. Я наступила на ветку, та хрустнула, и одна лошадь взмахнула гривой, повернула голову и тихонько заржала.

Фань Ли заметил меня и пошел мне навстречу.

– Ты все-таки пришла. – В лунном свете, серебрившем его нос и скулы, он казался еще прекраснее. Про мою красоту говорили, что она способна разрушать. Его же была печальной, холодной и неприступной, как звезды, рассыпанные на небосводе.

– Я прошу лучшего риса, – сказала я.

Он вопросительно посмотрел на меня.

– Для родителей, – уточнила я, пока хватало смелости. Если он действительно нуждался во мне, как говорил, он должен был согласиться с самыми дерзкими требованиями. – Вы обещали выплатить им компенсацию. Заботьтесь о них, как о своих родных. Пусть у них на столе всегда будет свежая речная рыба, утка и ягнятина. Особенно утка: мать ее любит. А отец… у него больная нога. Ему понадобится хорошая трость и теплое одеяло на зиму. Еще надо починить бумажное окно и дырявую кровлю: в дождь она протекает.

– Хорошо, – ответил он, и мне показалось, что он почти улыбнулся, хотя едва ли это было возможно. – Это все?

Сердце бешено колотилось с тех пор, как я выскользнула из дома, но сейчас мне показалось, что оно вот-вот выскочит из груди. Я старалась выглядеть невозмутимо. Если уезжать, то с высоко поднятой головой и без дрожи в руках.

– Пока да. Но если вспомню что-то еще, дам знать.

– Значит, ты готова ехать?

Разумеется, я была не готова.

– Да.

К моему изумлению, он поклонился так низко, что его голова оказалась вровень с моей талией.

– Я понимаю, как трудно далось тебе это решение, – тихо промолвил он, – и клянусь, княжество Юэ никогда не забудет твою храбрость. – Он медленно выпрямился и взглянул на меня из-под ресниц. В его взгляде было что-то, чего прежде я никогда не видела. Потом это выражение исчезло, и он быстро и деловито повел меня к средней кобылице.

Она была самой миниатюрной из трех, а на ее благородном лбу белело пятнышко в форме звезды, и все равно сама я не смогла дотянуться до стремени. Фань Ли подсадил меня одной рукой очень осторожно, чтобы не касаться кожи, и подошел к своей лошади. А я посмотрела на реку и подумала: как же странно, сначала он меня спас, а теперь из-за него я прощаюсь с прежней жизнью.

Мы ехали во тьме, следуя журчанию реки.

Когда мы уже отошли довольно далеко, я поняла, что Фань Ли нарочно предпочел ехать ночью. Это было мудрое стратегическое решение: никто не увидит нас и не задумается, почему молодой аристократ в дорогом платье едет в сопровождении двух простолюдинок брачного возраста. Никто не станет строить ошибочные предположения, что это могло бы значить.

Мне досталась умная и тренированная лошадь. Даже на каменистых тропах и в колючих зарослях, кишащих ночными хищниками, она не пугалась и не останавливалась. Легкого прикосновения стремян и едва заметного натяжения поводьев было достаточно, чтобы она слушалась меня. Мерный стук ее копыт успокаивал и вторил биению моего сердца. Я старалась не думать обо всем, что осталось позади. О темных водах, куда мне предстояло погрузиться, и о густой бескрайней темноте впереди. Мы отъехали очень далеко от деревни, и поворачивать назад было поздно.

На рассвете, когда ночная прохлада сменилась утренним теплом, мы наконец прибыли на место.

Я не знала, куда мы направлялись, знала лишь, что это уединенное место, где нам с Чжэн Дань предстояло жить и учиться втайне ото всех. Но даже в самых смелых мечтах мое воображение никогда не смогло бы нарисовать картину того, что открылась нашему взору. На высоком склоне горы, откуда город виднелся как на ладони, стоял дом, укрытый от посторонних глаз цветущими сливами и кустарником. По обе стороны взмывали вверх края зеленых крыш, блестели от росы алые стены. Над дверью по дереву вилась резная надпись: «Дом у поющей реки». Вдохнув, я ощутила новый непривычный аромат: сладкий и свежий, похожий на запах тающих весенних льдов.

У ворот нас встретил человек.

Восходящее солнце отбрасывало на его лицо красноватый отблеск. Он не был ни стар, ни молод, но выглядел усталым и хмурым, будто уже успел повидать всякого в этой жизни. Его лицо было скорее невзрачным, скулы широкими и волевыми, но черты недостаточно изящными, чтобы считаться красивыми. Внимание привлекал его взгляд.