Энн Лян – Невидимая Элис Сун (страница 9)
– Ты уже обедала, Янь-Янь?
– Да, – отвечаю я, зная, что она все равно усадит меня за стол и заставит поесть.
Наверняка тетя полдня готовила мои любимые блюда из свежих продуктов, купленных на рынке с утра. У Сяои нет детей, но она всегда обожала меня как родную дочь.
Как я и думала, тетя приглашает меня в тесную столовую, но замечает, что я наклонилась и развязываю шнурки на школьных туфлях.
–
– Да мне несложно. – Этот разговор повторяется всякий раз, когда я к ней прихожу. – Я же пол испачкаю…
Она перебивает меня и машет руками, как крыльями:
– Нет-нет, будь как дома! Не надо…
– Надо, Сяои, – напористо отвечаю я. – Я настаиваю…
– Нет! Тебе неудобно!
– Удобно…
– Делай, как я скажу.
– Нет.
Через десять минут я наконец надеваю старые тапки с Микки-Маусом. Тетя торопится на кухню, кричит оттуда что-то про чай, но я не слышу ее из-за вытяжки и громкого шипения жарящихся в масле специй.
В ожидании я сажусь на деревянный табурет у окна – все остальные стулья и кресла завалены старыми баночками и коробочками, которые Сяои не хочет выбрасывать.
Думаю, тетина квартира действует на меня так умиротворяюще, потому что она будто застыла во времени. На холодильнике висят фотографии меня в младенчестве с неровно побритой головой (мама клянется, что именно бритью я обязана своими блестящими прямыми волосами) и в штанишках, у которых на попе дырка, не оставляющая простора воображению[15]. Есть и мои фотки в дошкольном возрасте накануне переезда в Америку: я стою на полукруглом мосту в парке Бэйхай и показываю знак «V», позади качаются ивы, а подо мной течет изумрудная река; я на параде в честь китайского Нового года с довольным видом жую тангулу[16], ягоды боярышника в карамели переливаются, как самоцветы.
Но даже обычные предметы в комнате остались на прежних местах, как и много лет назад: жестянки от печенья с нитками и иголками и странные бугристые мячики для массажа, улучшающего кровообращение; банка с бумажными звездочками-оригами и пузырьки с зеленым лечебным маслом на подоконнике.
Из кухни доносится густой аромат трав и соевого соуса. Появляется Сяои и несет две тарелки дымящихся пельменей и бутылку с черным уксусом.
– Янь-Янь, налетай! Ешь, пока не остыло, а то пельмени слипнутся! – Тетя снова скрывается на кухне, не успеваю я предложить помощь.
Вскоре маленький раскладной столик оказывается нагружен яствами, которых хватит, чтобы накормить всех соседей. Кроме пельменей, тетя приготовила воздушные белые булочки на пару с начинкой из красных фиников, свиные ребрышки в кисло-сладком соусе, посыпанные нарезанным зеленым луком, и густую рисовую кашу с тонкими ломтиками маринованных яиц.
При виде угощений у меня текут слюнки. В школьной столовой тоже вкусно кормят и ежедневно подают паровые пельмешки и жареный хрустящий хворост, но все-таки с тетиной кухней ничто не сравнится.
Беру булочку и откусываю большой кусок. Теплая финиковая начинка тает на языке, как мед; я откидываю голову и удовлетворенно вздыхаю.
–
Она сияет. Это высшая похвала любому повару, кроме ресторанного, конечно, – ресторанную еду, наоборот, нужно сравнивать с домашней.
– Ну, Янь-Янь, – говорит тетя и накладывает себе пельмени, – что привело такую занятую ученицу в гости к старой тетушке?
Я проглатываю булочку, раскрываю рот и застываю. Я пришла посоветоваться насчет невидимости, но разве такие разговоры ведут за тарелкой пельменей?
– Ничего особенного, просто… – Я запинаюсь и перевожу разговор на другую тему: – Ты знала, что родители хотят отправить меня в Америку?
Я рассчитываю, что Сяои удивится, но она лишь кивает и переплетает пальцы.
– Да, твоя мама мне уже давно сказала.
Сердце сжимается. И давно мои родители начали все планировать, даже не сообщив мне? Они готовились к худшему, пока я готовилась к возвращению в «Эйрингтон». Мы все лето провели вместе, смеялись и болтали за завтраками и ужинами. Если им так легко удавалось это от меня скрывать, о каких еще тяготах и проблемах я не знаю?
– Почему ты не рада? – Сяои тянется и гладит меня по голове. – Я думала, ты хочешь вернуться в Америку.
А ведь я даже толком не помню Америку, что бы ни думали мои родные.
Я помню ее вспышками, урывками, как сон: жаркое солнце греет шею, над головой раскинулось невероятно синее небо с редкими облачками, по обе стороны безлюдной пригородной улицы качаются пальмы, а вдали простираются туманные холмы.
Есть и другие воспоминания: ярко освещенные ряды супермаркета «Костко» с забитыми товарами полками, скомканные обертки от бургеров на заднем сиденье нашей арендованной машины, пропахшей соленым и жареным, папа неровным запинающимся голосом читает мне английскую книжку перед сном, а я засыпаю…
Но главное, что я помню, – постоянное напряжение. Напряжение, нараставшее с любым пристальным взглядом, завуалированным оскорблением и расистской шуткой в мой адрес. Оно было таким незаметным, что я не осознавала, как оно копилось во мне с каждым днем. Так учителя в «Эйрингтоне» не замечали, что цвет волос Рэйни Лам постепенно меняется. Лишь очутившись в международном аэропорту Пекина в окружении похожих на меня людей, среди своих, где я могла быть собой, я почувствовала, как с плеч упал тяжелый груз. От облегчения кружилась голова. Здесь я могла опять стать ребенком, больше не играть роль переводчицы, наперсницы и защитницы, не чувствовать необходимость постоянно находиться рядом с родителями на случай, если им что-то понадобится, и ограждать их от множества мелких жестокостей, подстерегавших нас в Америке на каждом шагу.
– …чтобы ты осталась, но мне тогда не хватило денег одолжить твоей маме, – договаривает Сяои и перемешивает пельмешки палочками, чтобы не слиплись.
Звон тарелок прерывает цепочку моих мыслей, и до меня не сразу доходит, о чем она говорит. Я холодею.
– Погоди, мама… просила у тебя денег? Для чего?
Сяои не сразу отвечает, но я уже знаю ответ: чтобы заплатить за школу. За мое образование. Мое будущее.
Она просила денег ради меня.
Но мама еще бо́льшая гордячка и упрямица, чем я: однажды она отработала двадцатичасовую смену в больнице с вывихнутой лодыжкой, потому что не хотела брать перерыв. Сердце болит, когда я представляю, как унизительно для нее было просить денег у младшей сестры. Но мама с папой готовы на все, чтобы облегчить и улучшить мою жизнь.
Может, пора сделать то же самое для них?
– Сяои. – Мой серьезный тон сразу привлекает внимание тети.
– Да?
– Я пришла с тобой посоветоваться. Мне нужно кое-что тебе сказать. – Я отодвигаю тарелку и делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Кажется, я умею становиться… – Я запинаюсь: забыла, как будет «невидимка» по-китайски.
Сяои терпеливо ждет. Она привыкла к внезапным паузам в разговоре со мной и иногда даже пытается подсказать незнакомое слово. Но в этот раз она, боюсь, не угадает.
– Меня никто не видит, – отвечаю я описательно, надеясь, что она поймет.
Тетя хмурит татуированные брови:
– Что?
– Меня никто не видит… мое тело становится… – Я пытаюсь подобрать нужные слова, а внутри закипает раздражение. Не всем даются языки, это нормально, но сложно не чувствовать себя тупой, когда не можешь произнести законченную фразу на родном языке. – Меня никто не видит.
Кажется, Сяои догадывается, о чем речь.
– А, ты имеешь в виду, что превращаешься в невидимку?
Я киваю. В горле застрял комок, я не могу говорить. Я вдруг начинаю сомневаться, правильно ли сделала, признавшись ей во всем. Что, если тетя решит, что у меня галлюцинации? Позвонит маме в больницу или, не дай бог, скажет подружкам в своих многочисленных чатах?
Но она лишь отвечает:
– Интересно.
– Интересно? – повторяю я. – И это все, что ты можешь сказать? Сяои, я только что призналась, что умею становиться…
Она отмахивается:
– Да знаю я. Слышала, я же не глухая. – Тетя надолго замолкает; в больших светло-карих глазах застывает задумчивость, губы бесшумно шевелятся.
Я ерзаю на табурете в ожидании ее вердикта. Булочки камнем лежат в животе; теперь я понимаю, что надо было рассказать ей обо всем до обеда.
Наконец Сяои поднимает голову и указывает на что-то возле меня.
– Янь-Янь, подай-ка мне эту статуэтку Будды.
– Что?
Я поворачиваюсь и вижу на старой книжной полке маленькую бронзовую статуэтку. Рядом стоят потрепанные томики классических произведений: «Путешествие на Запад», «Сон в красном тереме»[18].
– О. Да, конечно.