Энн Лян – Невидимая Элис Сун (страница 8)

Я все еще решаю, как поступить, а в туалете вдруг становится тихо, лишь слышно, как льется вода.

– Тут… тут кто-то есть? – спрашивает Рэйни.

Мое сердце замирает. Откуда она знает?

А потом я смотрю вниз и вижу свою тень, медленно расползающуюся возле ног, черную и отчетливую на бледно-розовом полу. Видимо, пару секунд назад я снова стала видимой, сама того не заметив.

Я стискиваю зубы. Похоже, моя невидимость так же непредсказуема, как загрязнение воздуха в Пекине: налетает облаком и через секунду рассеивается.

– Эй, тут кто-то есть? – повторяет Рэйни, и я понимаю, что прятаться больше нельзя.

Собравшись с духом, открываю дверь кабинки и выхожу.

Выражение лица Рэйни меняется на глазах: складка между длинными темными бровями разглаживается, уголки полных губ расплываются в улыбке. Если бы не припухлость вокруг глаз и легкая краснота на щеках, я бы решила, что ее истерика мне привиделась.

– О, привет, подружка!

Вообще-то, мы с Рэйни никогда даже толком не разговаривали с тех пор, как она пришла к нам в седьмом классе, не считая того раза, когда я помогала ей делать домашку по истории, но послушать ее сейчас – так мы лучшие подруги.

Пока я подыскиваю подходящий ответ, она опускает телефон в карман рубашки, выгибает шею, заглядывая в кабинку, откуда я вышла, и слегка хмурится.

– Ты долго там сидела? Я тебя не видела, когда вошла.

– М-м-м, нет, – бормочу я. – То есть да. Довольно долго, да.

Она внимательно смотрит на меня и берет за руку, сочувственно округлив глаза.

– У тебя что, живот болит от месячных? – Я не успеваю ничего ответить, как она начинает тараторить: – Могу посоветовать крутой ароматерапевтический компресс, мне его спонсоры прислали, но я никогда не стала бы рекламировать ничего, что сама не попробовала!

– Ясно. Хм… понимаю.

Она улыбается с таким сочувствием, что я чуть было не начинаю улыбаться сама.

– В общем, если решишь, ткни на ссылку в моем профиле – ты же подписана на меня?

– Да, – отвечаю я и не уточняю, что сама она так и не подписалась на меня в ответ. Не время придираться по мелочам.

– Супер-супер-супер! – Она трясет головой с каждым «супер». – По промокоду «РЭЙНИ» тебе будет маленькая скидочка! РЭЙНИ заглавными буквами…

– Извини, – прерываю ее я, не в силах бороться со своей необъяснимой склонностью тревожиться о людях, которым до меня нет дела. – Но я… случайно услышала… Ты говорила… У тебя все хорошо?

На миг Рэйни застывает с нечитаемым выражением на лице. Затем запрокидывает свою прелестную головку и заходится громким заливистым смехом.

– О боже, это? Я просто готовилась к роли. Скоро иду на кастинг. Мой агент хочет, чтобы я попробовала себя на актерском поприще – сейчас все известные певицы так делают. И вообще-то это секрет, но… – Она наклоняется и заговорщическим шепотом произносит: – Говорят, главную мужскую роль сыграет Сяо Чжань[11]! – Рэйни отходит назад и широко улыбается. – Вот будет здорово!

– О. – От растерянности и стыда я готова сквозь землю провалиться. Что, если она не врет? Но рыдала она очень реалистично, и то, что сказала по телефону…

Рэйни, видимо, замечает недоверие на моем лице, стискивает мне руку и, смеясь, говорит:

– Поверь, моя жизнь не настолько трагична! Но очень мило с твоей стороны так тревожиться за меня. Знаешь, я подумала, а почему мы с тобой так мало общаемся? Нам было бы очень весело вместе.

И тут до меня вдруг доходит, почему все в нашей школе обожают Рэйни Лам. Дело не только в том, что она хорошенькая: среди девчонок в нашей параллели дурнушек нет (мама всегда повторяет, что нет некрасивых женщин, есть ленивые, но мой личный опыт подсказывает, что нет некрасивых, есть бедные). Дело в том, что рядом с ней каждый чувствует себя особенным. Кажется, будто у тебя с Рэйни особенная связь, даже если вы с ней всего лишь обменялись парой фраз. Это редкий талант: одним упорством и трудом этого не добьешься.

Зависть ледяными тисками стискивает грудь, и я уже не впервые жалею, что так хорошо себя знаю и в курсе всех своих недостатков.

– Элис, с тобой все нормально? – Рэйни встревоженно смотрит на меня.

Она играет очень убедительно, а вот из меня актриса никудышная. Все мои мысли наверняка написаны на моем лице.

– Конечно. – Я заставляю себя улыбнуться, хотя это стоит мне огромных усилий. – Да-да, конечно, я не против. Если ты хочешь… я за. – Я бочком придвигаюсь к выходу; не терпится скорее покончить с этим странным разговором и сбежать от невыносимого запаха хлорки. – Пойду-ка я на урок. Удачи с кастингом.

– Спасибо, подружка! – Рэйни одаривает меня идеальной улыбкой и как бы невзначай добавляет: – Только не рассказывай никому про кастинг, хорошо? Вдруг я его не пройду. Не хочу, чтобы все радовались раньше времени, – понимаешь, о чем я?

Хотя ее голос легок и беззаботен, в нем сквозит странное напряжение, а в конце фразы он подрагивает, как у диктора, который пытается казаться невозмутимым, пока у него за спиной извергается вулкан.

Но, может, мне просто кажется.

Как бы то ни было, я изображаю, что застегиваю рот на молнию, а сама думаю, что бы сказала Рэйни, знай она, сколько чужих секретов я храню.

Остаток учебной недели проходит в болезненном тревожном тумане.

В четверг под кожу вновь прокрадывается уже знакомый холодок, и я пулей вылетаю с урока истории, не успев записать ни слова из лекции мистера Мерфи о восстании тайпинов[12]. В пятницу за обедом невидимость опять настигает меня, уничтожив последнюю надежду, что это может быть совпадение.

Сидя в туалете в третий раз за день и слушая свое сбивчивое дыхание, которое перекрывает даже звук смываемой воды в соседней кабинке, я с сожалением признаю факт.

У меня серьезная проблема.

Непроизвольная потеря видимости – сама по себе неприятность по очевидным причинам, но еще хуже, что я пропускаю уроки: при одной мысли об отметках красной ручкой в некогда идеальной таблице посещаемости живот завязывается узлом, как жареные косички из теста, которые продают в нашей школьной столовой. Если все продолжится в том же духе, учителя начнут задавать вопросы, возможно, даже сообщат директору, и… а если доложат родителям?

Те небось подумают, что я переживаю из-за предстоящего ухода из школы, и сами занервничают, захотят поговорить о переезде в Мэн или переходе в местную китайскую школу, о моей стипендии, которой хватает лишь на половину оплаты обучения, и о моем будущем…

Накатывает новая волна паники, и тут в кармане жужжит телефон.

Тетя пишет в мессенджер.

Открываю приложение, ожидая увидеть очередные рекомендации по лечению лихорадки травками, но вместо этого вижу всего одну строчку на упрощенном китайском:

Как ты?

Смотрю на экран и хмурюсь. Пульс учащается. Уже не в первый раз тетя присылает сообщение в нужный момент, будто чувствует, что мне нужна помощь. В прошлом месяце она пожелала мне удачи на контрольной, а я даже не предупреждала, что у меня контрольная. Я всегда объясняла это шестым чувством, которое, кажется, бывает лишь у взрослых. Учителя, к примеру, часто не сговариваясь назначают срок сдачи важных заданий на один и тот же день.

Но в этот раз все иначе.

В этот раз это как будто знак.

По спине пробегает неприятный холодок, и я медленно набираю ответ, раздумывая над правильной транскрипцией[13]:

Нормально, а что?

Ответ приходит через несколько секунд:

Не знаю, просто плохое предчувствие, и у меня платок с утра порвался, а в сериалах это всегда плохая примета. В школе все хорошо, ты же ничего от меня не скрываешь?

Сердце бьется быстрее, и гулкий пульс отдается в голове. Мой рациональный ум хочет отмахнуться от ее беспокойства, ответить, что все хорошо, и пошутить, что она смотрит слишком много китайских сериалов. Но вместо этого я пишу:

Можно заехать к тебе в выходные?

Глава третья

У входа в тетин дом меня приветствует Будда.

Не собственной персоной, разумеется, – хотя после случившегося на этой неделе меня уже сложно удивить, – а изображение Будды на гигантском постере с обтрепавшимися краями в золоченой раме. Вокруг наклеены маленькие пожелтевшие наклейки, которые тетя безуспешно пыталась оторвать: реклама химчистки, порносайта и просто чья-то визитка с фамилией и телефоном. По соседству с безмятежным улыбающимся Буддой они выглядят смешно и несуразно.

Я качаю головой. Вообще-то управляющий должен следить, чтобы люди не расклеивали объявления, но в маленьком старом доме вроде этого, похоже, нет управляющего.

– Янь-Янь!

Голос Сяои летит впереди нее, а услышав свое детское прозвище, я невольно улыбаюсь. В жизни я столько переезжала, что нигде не чувствую себя как дома, но Сяои и ее маленькая квартирка всегда возвращают меня в детство, когда все казалось таким простым, родным и безопасным.

Она распахивает дверь, и меня окутывает аромат пельменей с зеленым луком и мокрых полотенец. Сяои стоит на пороге в клеенчатом фартуке с цветочным узором; кудрявые волосы и впалые щеки испачканы мукой. Они с мамой удивительно похожи, несмотря на девятилетнюю разницу в возрасте.

Она берет меня за руки, и я чувствую прикосновение ее мозолистых ладоней и прохладных деревянных бусин браслета. Она щиплет и хлопает меня по щекам с необыкновенной для такой хрупкой женщины энергией.

Убедившись, что я не похудела и не потолстела, тетя делает шаг назад, улыбается и спрашивает: