Энн Лян – Невидимая Элис Сун (страница 7)
– Ты… как ты?
Я выпрямляюсь и скрещиваю руки на груди. Я будто только что очнулась от очень странного сна.
– У меня все прекрасно.
Повисает неловкое молчание. Я уже видима, проблема решена, и мы оба не знаем, о чем говорить.
Через несколько секунд Генри проводит рукой по волосам и произносит:
– Что ж, это было… интересно.
Я смотрю на бледное небо за его окном – готова смотреть куда угодно, лишь бы не на него, – и киваю.
– Угу.
– Наверняка это больше не повторится, – продолжает он голосом, каким всегда отвечает в классе. Его акцент становится более явным, Генри нарочно чеканит слова, чтобы казаться более убедительным и умным. Думаю, он делает это неосознанно. – Это был, что называется, курьез. Как неожиданная гроза, возможная лишь при определенных обстоятельствах. Теперь все будет нормально, можешь быть спокойна, – говорит он с уверенностью человека, который редко слышит возражения и знает свое место в мире.
Но Генри Ли ошибается – возможно, впервые в жизни. А я не могу даже позлорадствовать.
Несмотря на мои молитвы, его предсказание, что все будет нормально, не сбывается.
Через два дня после церемонии награждения на уроке китайского это происходит снова. Вэй Лаоси сидит за столом и пьет чай из гигантского термоса, а все вокруг сокрушаются из-за сочинения, которое нам задали писать в классе: пятьсот слов про любимое животное.
Насколько я знаю, на продвинутых уроках родного языка, которые посещают ребята из континентального Китая, прежде ходившие в обычные государственные школы, разбирают китайский аналог Шекспира и пишут рассказы на замысловатые темы вроде «О чем может рассказать пара обуви». Но в нашем классе учатся малайзийцы, сингапурцы, ребята из англоязычных стран и такие, как я. Мы умеем говорить на мандаринском и хорошо его понимаем, но не знаем крылатых выражений, кроме
Поэтому нам задают описывать животных. Или времена года, если учитель настроен лирически.
В поисках вдохновения смотрю в свою тетрадку с разметкой для записи иероглифов и на стены кабинета. Там висят стихотворные поздравления с китайским Новым годом, которые мы сами придумали, иероглифы «покой» и «удача» на красных баннерах и несколько полароидных снимков из прошлогодней экскурсионной поездки «Узнай Китай», где на каждый снимок Терракотовой армии[10] приходится пять селфи Рэйни Лам. Животных на фотографиях нет.
Меня охватывает раздражение. Само по себе задание несложное: готова поспорить, большинство моих одноклассников напишут про панду или одно из двенадцати животных китайского гороскопа. Но я должна отличиться.
Должна придумать что-то более оригинальное.
Я потираю виски, пытаясь не обращать внимания на хлюпанье, с которым Вэй Лаоси прихлебывает чай, и яростный скрип ручки Генри Ли, сидящего в трех стульях от меня. Я не удивлена: Генри всегда первым начинает и заканчивает все задания. Но от злости мне все равно хочется проткнуть в парте дырку.
Пять мучительных минут я ломаю голову, пытаясь придумать что-то заслуживающее высшего балла, и наконец начинаю писать черновик:
Я вдруг замираю и смотрю на свои кривоватые иероглифы. Перечитываю их несколько раз и решаю, что это самая тупая фраза, написанная человеком с начала времен.
Я прихожу в бешенство.
Да будь это сочинение на английском, я бы уже заканчивала вторую страницу, а слова лились бы песней! Я бы уже дописала.
Я как раз собираюсь вырвать лист и начать заново, когда нутро внезапно сковывает страшный неодолимый холод, совсем как тогда, в актовом зале.
Ручка замирает над тетрадкой.
«Нет, только не это, – молю я про себя. – Неужели опять?»
Но холод усиливается и расползается по телу, проникая в поры, будто моя одежда промокла в ледяной воде. В голове проносится тревожная мысль: либо у меня поднимается жар, либо я вот-вот стану невидимой на глазах у всех одноклассников.
Я поднимаюсь так резко, что Вэй Лаоси подскакивает и чуть не проливает чай. Ко мне устремляются двадцать две пары глаз, а холод продолжает расползаться, как ужасная сыпь. В любую секунду…
– Э-э-э… мне надо в туалет, – оправдываюсь я и выбегаю из комнаты, не дожидаясь ответа Лаоси.
Сгорая от унижения, бегу по коридору, стуча каблуками старых кожаных туфель по начищенному полу. Теперь все в классе, наверное, думают, что у меня хронический понос или что-то в этом роде.
Но лучше уж понос, чем правда! Впрочем, я сама не знаю, что это за правда.
Добежав до дверей туалета на втором этаже, я превращаюсь в невидимку. Я не отбрасываю тень, а взглянув в зеркало во весь рост в туалете, не вижу своего отражения. Лишь бледно-розовая дверь распахивается сама по себе. Будь в туалете кто-то еще, решил бы, что по школе разгуливают призраки.
Я запираюсь в последней кабинке, дрожащими пальцами закрываю створку и морщусь от резкого запаха хлорки. Сажусь на закрытую крышку унитаза и пытаюсь думать.
Но в голову лезет лишь одна мысль.
Так что мы имеем?
Я становилась невидимкой дважды. Значит, это все еще может быть совпадение.
А может, это вообще довольно распространенная проблема – просто те, с кем это случается, предпочитают об этом молчать? Как молчат о синдроме раздраженного кишечника, например, или о герпесе.
На этой вдохновляющей ноте я достаю из внутреннего кармана блейзера телефон. У меня смартфон «Сяоми» древней модели – его еще называют «телефоном для бабушек», – но он дешевый, работает, и я не жалуюсь.
Домашняя страница на треснутом экране загружается пару минут, еще несколько минут уходит, чтобы включить VPN и зайти в «Гугл».
Наконец набираю в поиске:
🔍 Вы когда-нибудь становились невидимкой?
И жду затаив дыхание.
Результаты выскакивают почти сразу, и меня охватывает глубокое разочарование. «Гугл» выдал мне кучу банальных психологических рекомендаций: что делать, если чувствуешь себя невидимым в переносном смысле. Плюс несколько мемов, которые у меня нет настроения просматривать.
Но тут внимание привлекает один тред: «Что бы вы сделали, если бы стали невидимым на день?»
У треда два миллиона просмотров и несколько тысяч ответов. Я удивлена их разнообразию: если отбросить с десяток откровенно жутких комментариев, то люди что только не предлагают: кто-то хочет удалить письмо, по ошибке отправленное начальству, кто-то – забрать свои старые любовные письма у бывшего, другие мечтают стать шпионами или ограбить банк. Ясно, что в целом перспектива превратиться в невидимку всем нравится, а кто-то даже воспринимает ее как свой единственный шанс.
Я читаю ответы и вспоминаю, что сказал Генри: «Что угодно может стать суперспособностью».
Прячась в туалетной кабинке, я совсем не чувствую себя супергероем. Но что, если… если только предположить…
Не успеваю я додумать эту мысль, как на глаза попадается комментарий в самом конце обсуждения, оставленный несколько лет назад. Некий аноним написал:
Декарт ошибался, когда говорил: „Чтобы жить хорошо, надо жить незаметно“. Поверьте, быть невидимкой совсем не так весело, как кажется.
Я не мигая смотрю на треснутый экран, пока буквы не расплываются перед глазами, а эта фраза не отпечатывается в голове.
С гулко бьющимся сердцем я опираюсь спиной о бачок унитаза.
Наверняка этот комментатор пошутил. Шутка, только и всего. Остальные на форуме, похоже, так и считают – у комментария всего шесть лайков и целых четыре дизлайка. К тому же на истории нас учили отделять надежные источники от ненадежных, а анонимный недействующий аккаунт на форуме, известном своими дурацкими постами, едва ли можно отнести к надежным источникам…
Но если гипотетически этот человек говорил в прямом смысле, не в переносном…
Что это значит для меня?
Дверь туалета распахивается, нарушая ход моих мыслей, и я слышу чье-то резкое неровное дыхание, словно кто-то пытается сдержать рыдания. Я замираю. Шуршат шаги. Из крана льется вода. Затем на фоне льющейся воды слышится голос, низкий и сдавленный от слез:
– …убить его готова. Это… это просто ужасно! Хуже некуда, и когда их все увидят…
У меня отвисает челюсть.
Я не сразу узнаю этот голос, ведь Рэйни всегда говорит таким тоном, будто расхваливает в соцсетях новый шампунь от своих спонсоров; а учитывая, что у нее полмиллиона подписчиков, это происходит довольно часто. Но эту хрипотцу ни с чем не спутаешь: такой же голос у ее матери, из-за него та и прославилась. И когда Рэйни заговаривает снова, я уже не сомневаюсь, что это она.
– Нет-нет, послушай, я понимаю, что ты хочешь меня успокоить, и я тебя тоже люблю, но ты… ты просто не понимаешь. – Она тяжело и протяжно вздыхает. Кран скрипит, и шум воды усиливается. – Это очень серьезно. Если кто-то выложит эти фотки в соцсети, начнется травля! И пофиг, что это незаконно, все равно я буду виновата, ведь так всегда бывает, и… о боже, какая же я дура! Не знаю, о чем я думала, а теперь… теперь все кончено… – Ее голос срывается, и она снова начинает рыдать; всхлипы усиливаются и становятся похожи на стоны раненого зверя.
Начинаю чувствовать себя неловко. Я вовсе не хотела случайно оказаться свидетельницей серьезного личного разговора, но теперь уже поздно. Если я сейчас выйду из кабинки, Рэйни кондрашка хватит.