Энн Лян – Невидимая Элис Сун (страница 5)
Задача третья…
Пытаясь сформулировать третью задачу, я вдруг понимаю: вероятно, мне все это просто кажется; может, у меня крыша поехала, а это первые симптомы, как и тот странный холод, который я испытывала накануне… Мне бы в медпункт сходить.
Но по пути в медпункт ощущение, будто со мной творится неладное, только усиливается. В меня все врезаются и при этом смотрят сквозь меня так, словно не видят. Когда мне в пятый раз наступают на ногу и вопросительно смотрят на пол, в моей голове вдруг возникает странная и ужасная мысль.
Чтобы проверить свое подозрение, подхожу к ближайшему ученику и машу рукой прямо у него под носом.
Он не реагирует.
Даже не моргает.
Сердце колотится так сильно, что я боюсь, как бы оно не выскочило.
Я снова машу рукой, надеясь, что все-таки ошиблась, но ученик просто смотрит прямо перед собой.
Это может значить только одно: или вся школа сговорилась и что-то сделала с зеркалами, чтобы устроить мне самый грандиозный в мире розыгрыш, или…
Я стала невидимкой.
И это совсем не так прикольно, как кажется.
Я уворачиваюсь, чтобы ученик меня не сбил, и встаю под ближайший дуб. Голова кругом: смысл идти в медпункт, если медсестра меня даже не увидит? Но, может, кто-то все-таки сумеет мне помочь? Должен же найтись тот, кто поверит мне, предложит выход из положения или хотя бы успокоит. Скажет, что все наладится.
Я мысленно перебираю всех своих знакомых и осознаю жестокую и горькую правду: да, я со всеми на дружеской ноге, но друзей-то у меня и нет.
В других обстоятельствах я бы целый час потратила, размышляя на эту тему. Но теперь страх и адреналин не дают мне сосредоточиться; я делаю лихорадочные подсчеты и прикидываю, каким может быть следующий шаг.
Итак, у меня не нашлось близких друзей, и мне не на кого опереться в личной кризисной ситуации, которая вдобавок, похоже, связана с какой-то чертовщиной. Ну и ладно. Ну и пусть! Попробую объективно оценить происходящее. Представлю, что это дополнительный вопрос на контрольной и очень важно ответить на него правильно.
С объективной точки зрения есть один человек в школе, который может оказаться мне полезным. На досуге он читает умные научные журналы, стажировался в НАСА и даже бровью не повел, когда в нашу школу явился с визитом высокопоставленный чиновник из Северной Кореи. Этот человек наверняка отнесется к происходящему спокойно и со свойственной ему компетентностью попытается решить проблему.
А если и он не сумеет понять, что за чертовщина со мной творится… Что ж, тогда я порадуюсь, что есть одна задачка, которую не под силу решить даже Генри Ли.
Не дожидаясь, пока гордость одержит верх над логикой и убедит меня, что это ужасная идея, я поворачиваюсь и иду к единственному корпусу, куда ни за что бы не приблизилась по собственной воле.
Через несколько минут я оказываюсь у двойных красных дверей и вижу надпись на вывеске размашистым каллиграфическим шрифтом:
Делаю глубокий вдох, проверяю, что никто не смотрит, распахиваю двери и захожу.
Четыре корпуса общежитий на территории школы названы в честь четырех древнекитайских философов: Конфуция, Мэн-цзы, Лао-цзы и Мо-цзы. Звучит очень солидно, пока не представишь кучу озабоченных подростков в корпусе Конфуция.
Корпус Мэн-цзы самый большой. В широких коридорах всегда царит такая безукоризненная чистота, будто их ежечасно подметают школьные уборщицы. Стены окрашены в глубокий цвет морской волны и увешаны традиционными рисунками тушью с изображением птиц и туманных гор. Если бы не имена учеников над дверями, помещение вполне могло бы сойти за пятизвездочный отель.
Мне не стоит труда найти комнату Генри. Здание построили его родители, и школьная администрация распорядилась выделить ему единственную отдельную комнату в самом конце коридора.
К моему удивлению, дверь полуоткрыта. А мне всегда казалось, что Генри Ли из тех, кто ревностно оберегает свое личное пространство. Робко шагаю вперед и застываю на пороге. Вдруг возникает необъяснимое желание пригладить волосы.
Потом я вспоминаю, почему пришла, и еле сдерживаю истерический смешок.
Я быстро проскальзываю в комнату, не дав себе возможности струсить и задуматься об абсурдности происходящего.
И замираю.
Не знаю, что я рассчитывала увидеть: возможно, Генри, возлежащего на горах денег или полирующего один из своих многочисленных блестящих наградных кубков, а может, занятого уходовой процедурой для своей и так абсолютно гладкой и чистой кожи с помощью зелья из толченых алмазов и крови рабочих-мигрантов. Что-то в этом роде.
Но Генри всего лишь сидит за столом, сосредоточенно нахмурив темные брови, и печатает на ноутбуке. Верхняя пуговица белой школьной рубашки расстегнута, рукава закатаны и обнажают мускулистые предплечья. Ласковое послеполуденное солнце струится в открытое окно, омывая его идеальные черты золотыми лучами, и вдобавок ко всей этой романтике в комнату врывается легкий ветерок и ерошит его волосы, как в клипе корейской поп-звезды.
Глядя на него со смесью восхищения и отвращения, вижу, как он тянется к баночке с молочными ирисками «Белый кролик», стоящей возле ноутбука, срывает тонкими пальцами бело-синюю обертку, кладет ириску в рот и на миг прикрывает глаза.
Тут голосок в моей голове напоминает, что я пришла сюда не любоваться Генри, жующим ириски.
Я не совсем понимаю, что делать дальше, поэтому откашливаюсь и произношу:
– Генри.
Он не отвечает. Даже не поворачивает голову.
Меня охватывает паника: вдруг я стала не только невидимкой, но и
Я уже собираюсь прокомментировать его музыкальный вкус, но замечаю приклеенную к его столу заламинированную фотографию и тут же забываю, что Генри Ли втайне фанатеет от Тэй-Тэй.
На фотографии мы с ним вдвоем.
Я помню это фото по школьным рекламным проспектам: его сняли три года назад на церемонии награждения отличников. У меня тогда еще была дурацкая косая челка, закрывавшая один глаз. Генри на фото стоит со своим коронным выражением лица – мина вежливой заинтересованности, которая бесит хуже некуда. «Можно подумать, у меня нет дел поважнее, чем стоять тут, слушать ваши аплодисменты и получать престижные награды» – вот что значит эта мина (и дела поважнее у него наверняка имеются, это самое бесячее). Я стою рядом с ним и смотрю прямо в камеру; плечи напряжены, руки вытянуты по швам, как у солдата. Я так неестественно улыбаюсь, что на месте фотографа предложила бы нам пересняться.
Ума не приложу, зачем Генри хранит это фото на столе, разве что хочет, чтобы у него перед глазами всегда было доказательство моей нефотогеничности.
Он вдруг напрягается. Вынимает наушники, разворачивается на стуле и обводит взглядом комнату. Я и не заметила, как наклонилась слишком низко и случайно задела его плечо.
Что ж, раз мне удалось привлечь его внимание…
– Короче, – начинаю я. Он вздрагивает и поворачивается на мой голос. – Короче, не хочу тебя пугать, но… это я, Элис. Просто ты меня не видишь. Обещаю, я все объясню… но я здесь. – Я щипаю его за рукав и тяну на себя в подтверждение своих слов.
Генри сидит и не шевелится.
– Элис? – повторяет он, и в его устах мое имя звучит так элегантно и благородно, аж противно становится. – Это какой-то розыгрыш?
В ответ я сильнее тяну его за рукав, и разные эмоции сменяют друг друга на его лице: шок, растерянность, страх, скепсис и даже легкая досада. На щеке дергается мускул.
А потом – мне с трудом в это верится – на его лице вновь застывает привычная маска спокойствия.
– Как… странно, – вырывается у него после долгого молчания.
Я закатываю глаза – да уж, страннее некуда, – а потом вспоминаю, что он меня не видит.
Ну вот. Даже выбесить его не получится.
– Это не просто странно, – отвечаю я. – Вообще-то это невозможно.
Генри глубоко вздыхает и качает головой. Он смотрит туда, откуда раздается мой голос, и наконец фиксирует взгляд на точке чуть выше моей ключицы.
– Но мы же виделись буквально полчаса назад…
Я краснею, вспомнив о нашей последней перепалке. Прогоняю эти мысли.
– За полчаса многое может измениться.
– Точно, – отвечает он со своим певучим акцентом и снова качает головой. – Но как это… – он машет рукой в мою сторону, – как это произошло?
Честно говоря, я не думала, что Генри так спокойно отнесется к моему приходу. Я-то думала, он начнет меня допрашивать и потребует объяснить, почему я явилась к нему, а не к кому-то другому. Но вместо этого Генри закрывает ноутбук и отодвигает его в сторону, то ли нарочно, то ли случайно закрыв им нашу фотографию. Кажется, он ждет, когда я заговорю.
И я все рассказываю.
Я вспоминаю все, что случилось, с того момента, как начала замерзать, и до столкновения с Эндрю Шэ во дворе. Стараюсь не упустить ни одной подробности, которая может навести Генри на мысль, что со мной происходит. Не рассказываю лишь о встрече с родителями накануне собрания: в школе никто не знает о нашей финансовой ситуации, и я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал.
Когда я заканчиваю, Генри вдруг наклоняется, упирается локтями в колени и сцепляет пальцы. В его темных глазах видна задумчивость.