Энн Лян – Невидимая Элис Сун (страница 4)

Но он длится всего несколько секунд, после чего мистер Мерфи вызывает Генри Ли и все внимание переключается на него. К нему поворачиваются все взгляды, и аплодисменты заметно усиливаются. Мне, конечно, немного обидно.

Поворачиваюсь вслед за всеми и вижу его в первом ряду. Внутри холодеет.

Одна из величайших несправедливостей этого мира, не считая молодежной безработицы и налогов, заключается в том, что Генри Ли невероятно хорош собой. В отличие от большинства из нас, ему удалось избежать того несуразного этапа, когда подростки уже не похожи на детей, но еще и не выглядят как взрослые. В конце прошлого года он окончательно перестал походить на мальчика с рекламы тетрадок «Кумон», приобрел заостренный профиль, вытянулся, а его черные волнистые волосы начали всегда идеально падать на лоб. Теперь он выглядит как поп-кумир и при этом является наследником второго по значимости китайского технологического стартапа. Вот уж повезло так повезло.

Двигаясь плавно, но решительно, он одним прыжком взлетает на сцену. На его прекрасном и ужасном лице выражение легкой заинтересованности, которое я терпеть не могу.

Будто прочитав мои мысли, он смотрит на меня. Холодок в животе превращается в огромную твердую ледышку.

Мистер Мерфи выходит вперед.

– Поздравляю, Генри, – произносит он и усмехается. – Тебе, наверное, уже надоели все эти награды?

Генри молчит и вежливо улыбается.

Я тоже через силу улыбаюсь, но при этом так крепко стискиваю зубы, что челюсть начинает болеть. Генри встает возле меня; нас разделяет всего каких-то пара сантиметров. Какой ужас и как же он меня бесит! Я напрягаюсь, как всегда в его присутствии, а он наклоняется ко мне, нарушая незримую границу, и шепчет так тихо, что слышу его только я:

– Поздравляю, Элис. Я уж боялся, в этом году тебе не хватит баллов.

Ученики большинства международных школ в Китае могут похвастаться произношением, отдаленно напоминающим американское, но у Генри отчетливый британский акцент. Сначала я думала, что у него где-то припрятано пошаговое руководство, как быть самым претенциозным чудиком на планете Земля, но я за ним проследила – простите, навела справки – и выяснила, что он несколько лет учился в начальной школе в Англии. И не в какой-то там затрапезной началке, а в школе, куда ходил сын британского премьер-министра. В интернете даже фотка есть, где Генри и этот сын стоят возле школьной конюшни, румяные и улыбающиеся, а на заднем плане работник конюшни гребет навоз.

Акцент Генри так меня бесит, что до меня лишь через минуту доходит смысл его оскорбительной реплики.

Он намекает на экзамен по химии. Генри, как обычно, получил высший балл, а я лишилась балла, поскольку поторопилась решить сложное уравнение. Если бы не два дополнительных вопроса, которые я успела сделать в конце, мне снизили бы оценку.

Даже не знаю, что ненавижу сильнее – химические уравнения или Генри Ли.

Замечаю на его губах самодовольную усмешку и вновь ощущаю жгучую ярость, вспоминая, как мы впервые стояли на сцене бок о бок. Я старалась быть вежливой и даже похвалила его за то, что он обошел меня в тесте по истории. Но он лишь взглянул на меня с той же бесячей самодовольной миной, небрежно пожал плечами и ответил: «Подумаешь, тест был легче легкого».

Я скрежещу зубами.

Напоминаю себе о поставленной ранее первой задаче – не спихнуть Генри со сцены. Хотя это было бы очень приятно. Ведь он почти пять лет отравлял мое существование и заслуживает, чтобы его спихнули: взгляните, как он смотрит на меня, продолжая ухмыляться…

Нет. Не надо.

Как бы то ни было, нам нельзя шевелиться: фотограф снимает нас для школьного ежегодника.

И тут меня словно окатывает холодной водой: я понимаю, что к моменту выхода этого ежегодника меня уже здесь не будет. Мало того, меня не будет на выпускном, который пройдет в этом же зале, и мое имя не попадет в список выпускников, поступивших в университеты Лиги плюща. Я не покину стены этой школы с готовым билетом в прекрасное будущее.

Улыбка застывает на моем лице и грозится померкнуть. Я слишком часто моргаю. Краем глаза вижу на баннере девиз школы, напечатанный крупными буквами: «„Эйрингтон“ – наш дом родной». Но «Эйрингтон» мне не дом родной, точнее, для таких, как я, это не просто дом: это лестница. Единственная лестница, которая поможет моим родителям выкарабкаться из крошечной квартирки в спальном районе Пекина, а мне – заработать семизначную сумму и на равных встать рядом с Генри Ли на роскошной сцене вроде этой.

И как мне взойти на самый верх без этой лестницы?

Этот вопрос терзает меня, как голодная крыса, когда я будто в тумане возвращаюсь на свое место, даже не замечая одобрительный кивок мистера Чэня, улыбку Шанель и поздравления своих одноклассников.

Остаток церемонии тянется невыносимо долго, а я сижу так неподвижно, что тело коченеет и мне становится холодно, несмотря на удушающую летнюю жару. Мысли, напротив, мельтешат с феерической скоростью.

Наконец мистер Мерфи объявляет о конце собрания, и я, стуча зубами, вливаюсь в поток учеников, проталкивающихся к выходу. Что-то подсказывает мне: человек не может замерзнуть в такую жару. Со мной явно творится неладное.

Я уже думаю, не измерить ли мне температуру, как позади кто-то покашливает. Подчеркнуто вежливый кашель, будто человек готовится выступить с речью.

Я оборачиваюсь. И оказываюсь лицом к лицу с Генри.

А с кем же еще.

Он долго смотрит на меня, задумчиво склонив набок голову. Трудно сказать, что у него на уме. Потом он подходит чуть ближе и произносит, выбешивая своим британским акцентом:

– Ты плохо выглядишь.

Я закипаю.

«Ну все, – думаю я, – с меня хватит».

– Решил покритиковать мою внешность? – огрызаюсь я. Мой голос даже мне самой кажется визгливым, а кое-кто из проходящих мимо поворачивается и с любопытством на нас смотрит.

– Что? – Генри, кажется, удивлен, и по его идеально симметричному лицу проскальзывает тень растерянности. – Нет, я просто хотел сказать… – Тут он, видно, замечает мой напряженный ледяной взгляд, и его лицо каменеет. Он кладет руки в карманы и отворачивается. – А знаешь что? Ничего.

От его равнодушного тона у меня сжимается сердце, и я ненавижу его за этот тон, а себя – за то, что мне не все равно. У меня есть двадцать тысяч поводов для беспокойства, кроме Генри Ли и того, что он обо мне думает.

Например, этот холод, расползающийся по телу.

Я поворачиваюсь и выбегаю из зала во двор с искусственной травой. Надеюсь, что на солнце мне полегчает, но дрожь усиливается, а от холода немеют пальцы.

Со мной точно происходит неладное.

А потом что-то вдруг со всей силы врезается мне в спину.

Я даже не успеваю вскрикнуть и падаю на колени. Тело пронзает боль; жесткая искусственная трава царапает ладони.

Поморщившись, я поднимаю голову и вижу: в меня врезалось не что-то, а кто-то. Кто-то вдвое выше меня и размером с быка.

Эндрю Шэ.

Жду, что он поможет мне встать или хотя бы извинится, но Эндрю хмурится, отряхивается, смотрит сквозь меня, поворачивается и идет в другую сторону.

Во мне поднимаются растерянность и негодование. Ведь это не кто-нибудь, а Эндрю Шэ, парень, который буквально ни слова не может произнести, не добавив «простите», «наверно» и «по-моему». Он всегда краснеет, когда его вызывают в классе, всегда первым здоровается с учителями, и все в нашей параллели задразнили его за излишнюю учтивость.

Но стоит мне повернуться к зеркальным дверям, чтобы осмотреть себя на предмет царапин и ссадин, как все мысли об Эндрю Шэ и правилах этикета напрочь испаряются. Сердце едва не выпрыгивает из груди, и под его неровный громкий стук я повторяю: не может быть, не может быть, не может быть…

В дверях все отражается, как в зеркале: ребята на баскетбольной площадке, изумрудные бамбуковые рощи вокруг лабораторного здания, стайка воробьев, щебечущих в вышине…

Вот только своего отражения я не вижу.

Глава вторая

Первая мысль – даже не мысль, а нецензурное слово.

Вторая мысль – как я теперь сдам сочинение по китайскому?

Кажется, теперь я понимаю, что имела в виду мама, говоря, что мне надо «расставить приоритеты».

Я гляжу на пустоту в зеркальных дверях – пустоту там, где должна быть я, – и вихрь из тысяч вопросов и вероятностей взмывает у меня в голове и разлетается стаей испуганных птиц, отчаянно хлопающих крыльями и не знающих, куда себя деть. «Это сон», – говорю я себе. Но, даже повторяя эти слова снова и снова, я в них не верю. Мне никогда не снятся такие яркие сны: из столовой доносится запах специй и кокосового карри, гладкая ткань школьной юбки холодит ноги, а липкую от пота шею щекочет кончик хвоста.

Я неуверенно поднимаюсь и встаю. Колени саднит, краем глаза я замечаю капельки крови на ладонях, но сейчас кровь тревожит меня меньше всего. Я пытаюсь отдышаться и успокоиться.

Ничего не получается. В ушах шумит, я торопливо и урывками заглатываю воздух.

Сквозь пелену паники пробивается злость. Некогда стоять тут и пыхтеть.

Мне нужны ответы.

Нет, даже лучше: нужен еще один список. Четкий план действий, например:

Задача первая – понять, почему я не вижу свое отражение в зеркале. Я что, стала вампиром, как в фильмах начала 2000-х?

Задача вторая – решить, что делать с домашкой, в зависимости от того, вампир я или нет.