Энн Лян – Невидимая Элис Сун (страница 2)

Папа, кажется, удивлен этим вопросом.

– Я думал, тебе там не нравится. – Он переключается на мандаринский диалект.

– Я никогда не говорила, что мне не нра…

– Ты нарисовала герб школы и весь вечер протыкала его ручкой.

– Ну да, допустим, вначале мне не очень нравилось, – соглашаюсь я и кладу палочки на клеенчатую скатерть. Пальцы слегка дрожат. – Но это было пять лет назад. Теперь я стала там своей. У меня хорошая репутация. Учителя меня любят, на самом деле любят, а одноклассники считают умной и… прислушиваются ко мне. – Я вижу, что с каждым моим словом родители мрачнеют, и неприятная слабость в животе сменяется ледяным ужасом. Но я в отчаянии продолжаю: – И у меня же стипендия, забыли? У меня одной во всей школе. Будет жаль терять стипендию, если я решу уйти…

– Стипендия покрывает лишь половину расходов на учебу, – замечает мама.

– Да, но это максимальная компенсация, которую предлагают в этой школе… – И тут до меня доходит. Все так очевидно, что я поражаюсь своей глупости; с чего еще родителям настаивать, чтобы я перевелась из школы, куда меня годами пытались пропихнуть? – В этом дело? Вы не можете платить за обучение? – Я говорю тихо, чтобы никто вокруг не услышал.

Поначалу мама не отвечает и теребит пуговицу на выцветшей блузке с цветочным узором – дешевой, из супермаркета. С тех пор как рынок Ясю снесли и построили на его месте безликий торговый центр, где теперь продаются подделки брендов за бешеные деньги, она предпочитает покупать одежду в супермаркете.

– Это не твоя забота, – наконец отвечает она.

Значит, я права.

Я откидываюсь на спинку стула и пытаюсь собраться с мыслями. Я, конечно, знала о наших финансовых трудностях, догадывалась, что мы еле сводим концы с концами с тех пор, как закрылась папина типография, а маме урезали ночные смены в больнице Сехэ. Но прежде маме с папой хорошо удавалось скрывать масштаб проблемы, а на все мои тревоги они отвечали: «Лучше думай об уроках» и «Глупышка, разве похоже, что мы голодаем?»

Внимательно смотрю на маму с папой поверх стола и замечаю седину на папиных висках и усталые морщинки под мамиными глазами. Дни изнурительного труда не проходят бесследно, пока я сижу в своем маленьком пузыре в привилегированной школе. Я сжимаюсь от чувства вины. Жизнь моих родителей стала бы намного легче, если бы им не пришлось платить за мое обучение сто шестьдесят пять тысяч юаней в год.

– А какие у меня варианты, повторите еще раз, – мой голос доносится будто со стороны. – Соседская школа в Пекине или государственная в штате Мэн?

Волна облегчения прокатывается по маминому лицу. Она макает кусок пекинской утки в блюдце с густым черным соусом, заворачивает в бумажно-тонкий блинчик, добавляет два кусочка огурца, лук не кладет – я его не люблю – и водружает сверток мне на тарелку.

– Да. Оба варианта хорошие.

Я закусываю нижнюю губу. На самом деле оба варианта плохие. Если я решу пойти в обычную китайскую школу, мне придется сдавать гаокао – один из сложнейших экзаменов в колледж, который и так трудно сдать, а с моим китайским на уровне началки – тем более. Что до Мэна, я слышала, что это самый белый американский штат, а мои знания об американских выпускных экзаменах почерпнуты из подростковых сериалов на «Нетфликс», и вряд ли в обычной государственной школе есть программа международного бакалавриата, по которой я учусь сейчас.

– Прямо сейчас решать необязательно, – поспешно добавляет мама. – Мы с твоим папой уже внесли оплату за первый семестр. Расспроси учителей и друзей, подумай, а потом обсудим все еще раз. Окей?

– Да. Окей, – отвечаю я, хотя мне совсем не окей.

Папа стучит костяшками по столу, и мы вздрагиваем.

– Ладно, хватит болтать за столом, – он стучит палочками по общим тарелкам. – Еда уже остыла.

Я снова беру палочки. Старички за соседним столом запевают именинную песенку по-китайски. Они поют громко и мимо нот: «Чжуни шэнгжи куайле, чжуни шэнгжи куайле…» Старая бабушка в центре кивает, хлопает в ладоши и широко беззубо улыбается.

Что ж, хоть кто-то уйдет из ресторана в лучшем настроении, чем пришел.

На улице я сразу начинаю потеть; пот катится по лбу. В Калифорнии ребята вечно жаловались на жару, но они просто не бывали в Пекине летом. От удушающего безжалостного зноя спасает лишь пятнистая тень фирмиан – зонтичных деревьев, высаженных вдоль улицы рядком.

От жары нечем дышать. А может, у меня просто паника.

– Хайцзы, мы уходим, – окликает меня мама. У нее в руках целлофановый пакет, доверху набитый остатками обеда. Говоря «доверху», я не преувеличиваю: она забрала даже утиные кости.

Я машу ей рукой. Выдыхаю. Киваю и улыбаюсь, а мама, как обычно, дает мне прощальные наставления. Не спи дольше одиннадцати, а то умрешь, не пей холодную воду, а то умрешь, по пути в школу остерегайся педофилов, ешь побольше имбиря и каждый день проверяй уровень загрязнения воздуха…

Они с папой уходят к ближайшей станции метро. Их фигуры – мамину тонкую и папину высокую и угловатую – проглатывает толпа, а я остаюсь одна.

К горлу подкатывает комок.

Ну уж нет. Не хватало заплакать. Только не здесь и не сейчас. Не накануне церемонии награждения – возможно, последней, в которой я приму участие.

Заставляю себя пошевелиться, сосредоточиться на том, что меня окружает, отвлечься от черной тревожной дыры, засасывающей в себя все мысли.

Вдали высятся небоскребы: стеклянные, стальные, беззастенчиво-роскошные, они устремляются в водянисто-голубое небо. Если прищуриться, можно разглядеть силуэт знаменитого небоскреба Центрального телевидения. Из-за формы его называют «гигантскими трусами», хотя Мина Хуан – ее папа архитектор, он проектировал этот небоскреб – уже пять лет безуспешно пытается уговорить ребят в школе обойтись без этого сравнения.

В кармане юбки жужжит телефон. Не глядя, понимаю, что это не сообщение, а напоминалка: через двадцать минут церемония. Ускоряю шаг и миную кривые переулки, кишащие рикшами, лоточниками и желтыми велосипедами; прохожу мимо маленьких магазинчиков и лапшичных. Китайские иероглифы подмигивают с неоновых вывесок и сливаются в одно сплошное пятно.

На подходе к Третьему кольцу пробка и толпа сгущается. Повсюду люди: лысые лоточники на тротуарах сидят и попыхивают папиросками, задрав рубашки, выставив напоказ красные животы и беспечно обмахиваясь соломенными веерами; старые тетушки целенаправленно спешат на рынок и тащат за собой сумки-тележки в цветочек; школьники покупают огромные стаканы бабл-ти и жареный сладкий картофель с тележки; они сложили учебники и тетрадки на пластиковую табуретку, и их страницы треплет ветер.

Прохожу мимо и слышу, как один из школьников театральным шепотом обращается к своей подруге. Он говорит с сильным пекинским акцентом:

– Видела?

– Что? – отвечает девочка.

Я иду дальше, не оборачиваясь и притворяясь, что ничего не слышала. Хотя, наверное, они все равно думают, что я не говорю по-китайски: местные ребята не раз замечали, что я похожа на иностранку или цичжи[2], что бы это ни значило.

– Она из этой школы. Той самой, куда ходит дочка гонконгской певицы… как ее там, Кристал Лам. И сын президента «Сис текнолоджис»… Как же его… сейчас посмотрю на «Байду»[3]…

Проходит пара секунд.

– Жесть! – восклицает девчонка. Чувствую, как ее взгляд буравит мне затылок. Щеки горят. – Триста тридцать тысяч юаней в год! Чему же там учат, соблазнять королей? – Она замолкает. – Но разве это не международная школа? Я думала, туда берут только белых.

– А вот и нет, – фыркает парнишка. – Чтобы поступить в международную школу, достаточно иметь иностранный паспорт. А получить паспорт легко, если ты богач и родился за границей.

Все совсем не так: я родилась в Пекине, а в Калифорнию мы переехали, уже когда мне было семь лет. И мы не богачи. Совсем не богачи. Впрочем, ладно. Я же не собираюсь возвращаться и что-то доказывать тому парню. К тому же мне столько раз приходилось пересказывать историю своей жизни незнакомым людям, что иногда проще позволить им думать обо мне что угодно.

Не дожидаясь, пока включится зеленый, – правила все равно никто не соблюдает, – я перехожу дорогу, радуясь, что школьники остались позади. Потом начинаю составлять в голове список.

Я всегда так делаю, когда накатывают тревога и бессилие. Ставлю краткосрочные цели. Перечисляю мелкие задачи. Все, что я могу контролировать. Например:

Задача первая – пережить церемонию награждения, не спихнув Генри Ли со сцены;

Задача вторая – сдать сочинение по китайскому раньше срока (последний шанс заслужить расположение Вэй Лаоси).

Задача третья – повторить программу по истории до обеда;

Задача четвертая – почитать про штат Мэн и государственные школы Пекина и решить, где у меня больше шансов добиться успеха, или вообще чего-то добиться, или хотя бы не заполучить нервный срыв и не прибить кого-нибудь.

Видите? Все по полочкам.

– Ты точно здесь учишься?

Охранник за коваными школьными воротами хмурит кустистые брови и оглядывает меня с ног до головы.

Я борюсь с досадой. Вот каждый раз с ним так, хотя на мне школьная форма и утром я уже приходила и приносила вещи в общежитие. Наверное, мне было бы не так обидно, если бы я своими глазами не видела, как тот же охранник машет Генри Ли, улыбается ему во весь рот и не задает лишних вопросов. Ну да, таким, как Генри, даже не надо носить с собой школьную карточку: его и так все знают, и его фамилию тоже.