Энн Лян – Невидимая Элис Сун (страница 1)

Энн Лян

Невидимая Элис Сун

Серия «Энн Лян. Первая любовь»

Перевод с английского Юлии Змеевой

Иллюстрация Анастасия Митрюшина

© 2022 by Ann Liang.

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency.

© Юлия Змеева, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2026

Глава первая

Если родители повели меня в ресторан, значит, случилось одно из трех. Либо кто-то умер (а учитывая, что в нашем семейном чате девяносто с лишним человек, это происходит намного чаще, чем вы думаете), либо у кого-то день рождения, либо мне хотят сообщить новость, после которой наша жизнь изменится навсегда.

Иногда все совпадает: например, однажды утром в мой двенадцатый день рождения умерла моя двоюродная прабабка, а за тарелкой жареной лапши родители сообщили, что отправят меня в международную школу-интернат «Эйрингтон».

Но сейчас на дворе август, и даже в ресторане, где работает кондиционер, властвует удушающая летняя жара; никто из моих близких в августе день рождения не отмечает, а значит, остается два варианта.

Живот крутит от тревоги. Хочется выбежать через распашные стеклянные двери на улицу, но я сдерживаюсь изо всех сил. Считайте меня трусихой, но сегодня я просто не вынесу плохих новостей.

Только не сегодня.

– Элис, ты чего такая нервная? – спрашивает мама.

Неулыбчивая официантка в традиционном китайском платье провожает нас к столику в углу.

Мы протискиваемся мимо стола, где сидит куча старичков. Они едят розовый торт в виде огромного персика. За другим столом потеют бизнесмены в наглухо застегнутых рубашках, а женщины припудривают щеки белой пудрой – похоже на корпоративный ланч. Заметив мою форму, кое-кто из гостей разворачивается и таращится на меня. То ли потому, что узнали эмблему с тигром, вышитую на кармане блейзера, то ли потому, что ученицы «Эйрингтона» выглядят настоящими выпендрежницами в своей дизайнерской форме по сравнению с обычными девчонками из обычной школы, которые носят обычные спортивные костюмы.

– Ничего подобного, – отвечаю я и сажусь между мамой и папой. – У меня всегда такое лицо. – Я не вру.

Тетя однажды пошутила, что если бы меня застали на месте преступления, то сразу бы арестовали за испуганное выражение лица и жесты. «Никогда не видела, чтобы человек так дергался, – сказала она. – В прошлой жизни ты, наверное, мышью была».

Мне и тогда не понравилось это сравнение, а сейчас я действительно чувствую себя мышью. Зверьком, который вот-вот угодит в мышеловку.

Мама вручает мне ламинированное меню. Свет из ближайшего окна падает на ее худые руки, и становится виден выпуклый белесый шрам, который тянется через всю ладонь. Меня пронзает знакомое чувство вины.

– Хайцзы[1], – говорит мама, – что будешь заказывать?

– О. Да мне все равно, – отвечаю я и поспешно отвожу взгляд.

Папа с громким треском разламывает сдвоенные деревянные палочки для еды.

– Нынешние дети даже не понимают, как им повезло. – Он трет палочки друг о друга, чтобы заноз не осталось, и помогает мне сделать то же самое. – Как сыр в масле катаются. Знаешь, что я ел в твоем возрасте? Батат. Каждый день один батат.

Он пускается в подробное описание деревенских будней в провинции Хэнань, а мама тем временем подзывает официантку и перечисляет список блюд, которыми можно накормить весь ресторан.

– Ма, – возражаю я, произнося это слово певуче, по-мандарински, – нам не нужно столько…

– Нужно, – решительно отвечает она. – В начале года ты всегда голодная. Очень плохо для организма.

Еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Еще десять минут назад она сокрушалась, что у меня за каникулы щеки располнели. Только по маминой логике можно быть одновременно слишком пухлой и страдать от недоедания.

Наконец мама заканчивает диктовать заказ. Они с папой переглядываются и поворачиваются ко мне с такими серьезными лицами, что я выпаливаю первое, что приходит в голову:

– С дедушкой все в порядке?

Мама хмурит тонкие брови, и ее суровое лицо становится еще суровее.

– Ну да. Почему спрашиваешь?

– Н-ни почему. Забудь. – У меня вырывается смешок облегчения, но мышцы по-прежнему сжаты; я будто готовлюсь принять удар. – Слушайте, если у вас плохие новости, просто скажите, и все. Церемония награждения через час, и, если я распсихуюсь, мне нужно хотя бы минут двадцать, чтобы прийти в себя.

Папа растерянно моргает:

– Церемония награждения? Какая церемония?

Тревога на миг уступает раздражению.

– Награждение отличников нашей школы.

Он по-прежнему непонимающе смотрит на меня.

– Брось, пап. Я раз пятьдесят летом об этом говорила.

Я почти не преувеличиваю. Как бы жалко это ни звучало, последние пару месяцев я жила ради этих моментов славы под яркими лампами актового зала.

Я ждала этого дня, хотя знала, что придется разделить награду с Генри Ли.

Как всегда, мысль о нем оставляет во рту горький резкий вкус, будто я глотнула яда. Боже, как я его ненавижу. Генри и его безупречную фарфоровую кожу, отглаженную форму, собранность, неприкосновенный и невозмутимый вид, а также нескончаемый список достижений, который все растет и растет день ото дня. Ненавижу, как все смотрят на него во все глаза, даже если он просто молча сидит за партой, склонившись над тетрадкой.

Я возненавидела его в тот самый момент, когда четыре года назад он появился в нашей школе, сияя, как новенькая монетка. К концу первого учебного дня Генри написал тест по истории на два с половиной балла лучше меня, а его имя запомнили все без исключения.

Даже думать о нем тошно.

Папа хмурится и поворачивается за подтверждением к маме:

– А мы должны присутствовать на этой… церемонии?

– Туда родителей не пускают, – напоминаю я, хотя так было не всегда. В школе решили сделать мероприятие закрытым после того, как мама одной моей одноклассницы, знаменитая Кристал Лам, заявилась на него и случайно привела хвост из папарацци. На следующий день фотки нашего актового зала разлетелись по всем соцсетям. – Но не в этом дело. А в том, что будут награждать лучших учеников, и…

– Да, да, ты только и говоришь об этих наградах, – нетерпеливо прерывает мама. – Вот что это за приоритеты? Разве в школе вас не учат правильным ценностям? На первом месте семья, потом – здоровье, потом – пенсионные накопления и уже потом… Ты вообще меня слушаешь?

К счастью, врать не приходится: приносят наш заказ.

В более крутых китайских ресторанах, куда ходят мои одноклассники не только когда кто-то умирает, шеф-повар выкатывает пекинскую утку на специальной тележке и разделывает возле стола. Это почти театральное действо: сверкающее лезвие ножа рассекает хрустящую глазированную кожицу, и под ней обнаруживается нежное белое мясо и шкварчащий жир.

Но в этом ресторане официантка просто приносит на блюде уже нарезанную на крупные куски целую утку с головой и всеми причиндалами.

Мама, должно быть, замечает выражение моего лица, потому что вздыхает и поворачивает блюдо, чтобы утиная голова на меня не смотрела. Ма недовольно бормочет что-то про телячьи нежности и мою «хрупкую американскую психику».

Одно за другим вносят еще блюда: свежие огурцы, политые уксусом и посыпанные мелко нарубленным чесноком; тоненькие хрустящие блинчики с зеленым луком, мягкий тофу, утопающий в золотисто-коричневом соусе, и липкие рисовые шарики, присыпанные сахарной пудрой. Мама наметанным глазом оценивает количество пищи, видимо, прикидывая, сколько можно приготовить из остатков.

Я выжидаю, дав родителям возможность попробовать угощение.

– Ну что, вы хотели мне что-то сказать?

Вместо ответа папа делает глоток жасминового чая из дымящейся чашки и полощет рот, будто совершенно никуда не спешит. Мама иногда шутит, что я во всем на него похожа: мол, унаследовала от него и квадратный подбородок, и прямые брови, и смуглую кожу, и упрямый перфекционизм. Но терпением отец точно со мной не поделился.

– Пап, – наседаю я, стараясь говорить почтительно.

Он поднимает руку, допивает чай и наконец решает ответить.

– М-да. В общем, мы с мамой подумали… Ты не хочешь перейти в другую школу?

– Минутку. Что? – Мой голос ломается, как у мальчишки-подростка, и разносится по всему ресторану. Бизнесмены за соседним столиком замирают с поднятыми бокалами и неодобрительно косятся на меня. – Что? – повторяю я уже шепотом и чувствую, как заливаюсь краской.

– Может, тебе стоит начать ходить в обычную школу возле дома, куда ходят твои кузины? – говорит мама и с улыбкой кладет мне на тарелку аккуратно завернутую в блинчик пекинскую утку. От этой улыбки в голове срабатывает сигнал тревоги. Так улыбаются стоматологи, прежде чем вырвать пациенту зуб. – А можешь вернуться в Америку. Помнишь мою подругу, тетю Шэнь? У нее еще сын работает врачом, такой хороший парень?

Я медленно киваю, хотя две трети сыновей маминых подруг работают врачами или учатся в медицинском.

– Она рассказывала, что около ее дома в Мэне есть хорошая государственная школа. Если ты согласишься работать в ее ресторане, она разрешит тебе пожить…

– Не понимаю, – прерываю я ее, не в силах с собой совладать. Неприятно сосет под ложечкой, как в тот раз, когда я перетрудилась во время забега на школьном спортивном фестивале, чтобы Генри, не дай бог, не вырвался вперед, и меня чуть не вырвало во дворике. – Я просто… А чем вам не подходит «Эйрингтон»?