Эммануэль Ласт – Зойка (страница 23)
Стол накрыли в комнате с небольшим предбанником, в которой не было ни отопления, ни туалета и по просьбе Евдокии к приходу дорогих гостей сосед весь день топил печь.
Когда расселись, Тихон жадно притянул Зою к себе и, не дожидаясь криков “Горько!”, поцеловал в губы.
Как хозяин.
Она только глаза опустила.
Осознание содеянного придет после, а пока Зоя играла свою роль, пряча истинные чувства глубоко внутри. Если бы был жив отец… он не позволил ей совершить такое. Но отец почти пятнадцать лет, как в могиле. Мать на тяжелой работе в селе постарела и осунулась. Сестры жили своей жизнью.
Теперь и Зое предстояло жить свою. Отдельно от семьи, к которой она привыкла.
Часы пробили десять и гости стали собираться по домам. Марфа достала из приданного белую накрахмаленную сорочку, но Зоя со злостью вырвала ее из материнских рук и простонала:
— Уйди! Уйдите все!
В сенях остались только мать и свекровь. Опустив глаза и повязав шерстяные платки на голову, обе вышли на улицу. Хлопнула дверь. Тихон прошел в предбанник и повернул ключ, а Зоя уставилась в небольшое, зашторенное занавесью окно.
Не думать, не реагировать. Просто пережить этот момент…
Тихон подошел сзади, обнял за плечи, вдохнул запах ее волос.
— Не голодная? За вечер так ничего и не съела… не хорошо, мать старалась…
— Не голодная.
Зоя закрыла глаза и представила, что сзади стоит не он. Не тот, кто теперь зовется ее мужем, а другой.
Тот, что разбил ее сердце.
Она развернулась и, не открывая глаз, раскрыла объятия. Почувствовала на коже влажные прикосновения нетерпеливых губ и зажмурилась.
Дыши, Зоя! Дыши!
Тихон поднял ее и перенес на постель. Уложил на матрас и под тяжестью двух тел заскрипела панцирная сетка. Зоя отвернулась, спрятав лицо в сгибе локтя. Только бы не закричать, не оттолкнуть!
Почувствовала, как сползает с плеч самодельное платье, как холодит кожу воздух в комнате, что уже начал остывать.
— Холодно… — прошептала одними губами и Тихон навис над ней.
Выдохнул в шею нетерпеливо и встал. Заскрипела задвижка и от свежих поленьев в ноги дохнуло жаром. А в душе по-прежнему было пусто и одинокого.
И не согреть тот холод тысячью костров.
Снова скрипнула кровать, Тихон навалился на нее всем телом, сжал в ладонях мягкие упругие груди. Потерся колючим подбородком о плечо, поцеловал.
— Зоя… любимая… — потянул тесемки на исподнем. — Сейчас согрею, милая… сейчас…
И Тихон целовал ее холодные губы, гладил покрытую мурашками кожу, грел дыханием подрагивающий от сдерживаемых рыданий живот. И то сладкое, нежное, открытое ему одному местечко.
Крикнула Зоя, вцепилась в его плечи, но поздно. Молодой муж взял свое. Сколько терзал ее тело, Зоя не помнила. Сколько ласковых слов сказал, не считала. Потому что в душе было пусто и тихо.
Что ей боль тела, когда сердце разрывается на клочки?
Насытившись, Тихон сел между ее ног и погладил широко разведенные бедра.
— Значит, не тронул.
Зоя распахнула глаза и убрала от лица руку. Посмотрела в сумерках на Тихона, но не смогла разглядеть его лицо. Приподнялась на локтях, когда он добавил:
— Была б не целка, ушел. Так и знай, — бросил Зое муж и встал. — Пойду воды нагрею, чтобы обмыться. А ты пока белье перестели.
Часть 2
Глава 26
Зоя с детства мечтала о большой семье.
В которой будет много детей, собственное хозяйство и любимый мужчина рядом. И немудрено, ведь перед глазами, пусть и недолго, но был живой пример.
Отец, который честно трудился, часто помогал Марфе по дому и всегда находил для нее нежное слово. И мать, что вставала вместе с зарей, чтобы приготовить мужу завтрак и выгладить выстиранные и накрахмаленные с вечера рубашки.
Зоя представляла свою жизнь рядом со Славой именно такой — полной принятия, любви и детского разноголосья. Она хотела одиннадцать детей, считая, что именно в материнстве заключался смысл женского существования и большое счастье.
Так кто же мог подумать, что супружеские ночи превратятся в пытку.
Зоя имела очень поверхностное представление о том, что происходило между мужчиной и женщиной за закрытыми дверями спальни. Мать избегала подробностей, не в силах преодолеть стеснение, и даже перед свадьбой ограничилась лишь общим напутствием:
— Будет больно, но недолго… ты перетерпи. Коли захочет приласкать, уступи. Сама же никогда пошлости себе не позволяй. И в близости не отказывай…
Тихон делил с Зоей постель каждую ночь.
Скупой на ласки, он брал то, что хотел, рвано и быстро. Там сжал грудь, тут ущипнул за бедро. Влажные поцелуи оставляли на коже мурашки, не имевшие ничего общего с возбуждением.
И, когда терпение его заканчивалось, а Зоя так и не откликалась, он смачно плевал на ладонь и вторгался в нежное тело, не обращая внимание на подрагивающие ресницы и сбившееся дыхание.
Топтал как петух курицу — раз два и готово. В такие моменты Зоя не думала ни о чем. Или, наоборот, просчитывала в уме меню на день или пересказывала по памяти граммовки блюд.
Только воспоминание о томлении внизу живота, которое она испытывала, когда Слава обнимал и целовал ее, шептало в душе, что все должно быть не так, что все может быть по-другому.
Да только голос тот был тихим и слабым и не мог пробиться через суету ежедневных забот. Люди ко всему привыкают. И Зоя привыкла, так как другого не знала, а мечтать было некогда.
Хозяйство требовало внимания, учеба требовала внимания. И она вставала с петухами, растапливая печь, что за ночь успела остыть, и готовила завтрак: кашу на сливочном масле и молоке, которую Тихон любил больше прочих, или яичницу.
— Касатик, принеси воды из колодца, — бывало, просила Зоя и он одевал тулуп, брал широкими ладонями металлические ведра и шел на улицу в мороз.
Возвращался через десять минут с красным носом и щеками, а на столе уже ждал чай и сбитые на скорую руку оладьи. Пышная, блестящая от масла стопка, которую Тихон уминал за добрые полчаса.
Зоя его не любила, но заботилась как о родном, неосознанно прививая молодой семье порядки, на которых выросла сама. Звала ласково “Касатик”, ждала с горячим ужином после смены… и отдавалась, потому что так было надо.
А Тихон любил, любил по-настоящему. И, хотя отец его погиб на фронте, а Евдокия так и не вышла замуж повторно, имел четкое понимание того, что из себя представляет настоящий мужчина, и какое место должен занимать в жизни женщины.
Тихон вырос на рассказах о героическом подвиге своего отца, которые сформировали основу его личности, где мужчина — это, в первую очередь, дело, а не слово.
Поэтому, стоило Зое только сказать о своем желании, он шел и исполнял. Натаскать воды, растопить печь, помочь донести тяжелые сумки. Она всегда говорила прямо и, помогая ей, Тихон чувствовал себя нужным и важным.
А Зоя, которая чисто по-женски, интуитивно, почти сразу признала в нем эту черту, вдруг почувствовала свою силу. И осознание этого помогло ей примириться со всем остальным.
“Стерпится слюбиться”, - любила повторять мать.
Раньше Зоя не понимала, как так можно, жить без любви. Делить одну постель с тем, на кого глаза не смотрят, а потом поняла. По капле, по шажочку добрых дел, по толике внимания, терпения и нежности — то тут, то там, она выстраивала семью, о которой всегда мечтала.