Эммануэль Ласт – Зойка (страница 20)

Слава хотел было бежать к кулинарному техникуму, найти Зойку и достучаться до нее, объяснить все, как есть, но потом понял, что не сможет. Так тяжело было на душе, что никого не хотел видеть.

И пока он заливал свое горе вином, Зоя с матерью шили из старой скатерти с бахромой, что когда-то была в приданном Марфы, свадебное платье, спасибо тете Наде за швейную машинку.

На раскрой ушло две ночи и еще две, чтобы подогнать простой фасон по фигуре. Белое плотное кружево село как влитое и платье на запахе с широким поясом, длинными рукавами и неглубоким вырезом на груди сделало из Зои настоящую красавицу.

Марфа не смогла сдержать слез, когда первый раз увидела ее в нем.

— Только бы ты ни о чем не пожалела, Зоюшка, — прошептала она и неосознанно подлила еще больше масла в огонь душевных метаний дочери.

Кто говорил, что время лечит, знал о душевной боли только понаслышке. Потому что рана на душе Зои кровоточила без остановки. И не было рядом никого, кто мог бы эту боль унять.

Тихон со дня сватовства ни на минуту не оставлял Зойку одну. Утром шел с ней до техникума, вечером провожал по заснеженным аллеям домой. Целовать не решался, но всякий раз прощаясь у двери, обнимал ее так крепко, что перехватывало дыхание.

Зойке от этих объятий было не сладко, а страшно. И, накладывая стежки на ткань будущего платья, она умывала его горькими слезами. Потому что Слава, который обещал за нее бороться и никому не отдавать, три дня как пропал.

Быть может, виной тому был Тихон, что никогда не оставлял ее одну? Или Вероника… которую Славка по-настоящему любил, в отличие от нее?

Она постоянно думала об этом, жалела себя и плакала, пока однажды утром, когда Тихон в очередной раз пришел проводить ее в техникум, не заметила уголок письма, торчавший из почтового ящика.

Зоя дождалась, пока жених выйдет на улицу, и приподняла дверцу. Почерк узнала сразу, аж сердце екнуло.

— Зоя! — от звука собственного имени вздрогнула и обернулась, выпустив дверцу почтового ящика из ослабевших пальцев. Та звонко хлопнула. — Забыла чего?

— Нет…

— Тебе письмо? — спросил Тихон и вернулся в подъезд.

— Матери… пускай, она сама заберет… Идем, а то я опоздаю.

Он послушался. Открыл перед Зоей дверь и вышел на мороз.

Спрятав руки в рукавицы, она шла по заснеженной улице вслед за Тихоном, но мыслями и сердцем была там. В старом подъезде у почтового ящика, в котором лежало письмо для нее от Славы.

Спустя час из квартиры на работу вышла Люда. Заметив в почтовом ящике письмо, открыла дверцу и замерла, прочитав на конверте имя младшей сестры.

Недолго поколебалась, но все же забрала письмо себе. Как камень несла в маленькой сумочке до самой работы, а когда в обеденный перерыв осталась на складе одна и вскрыла конверт, разрыдалась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Потому что никто и никогда не любил ее так, как Слава любил Зойку. Ни один мужчина в жизни не просил у нее прощения с таким жаром и нежностью, не искал встречи, не звал все бросить и уехать с ним.

Начать новую жизнь.

Она перечитала последнюю строчку, где Слава писал, что будет ждать Зойку у старого клена завтра вечером, и спрятала письмо обратно в конверт.

Глава 23

Когда вечером Люда вернулась домой, Марфа уже колдовала на кухне. Макароны по-флотски с тушенкой вместо мясного фарша были обычным ужином для их семьи зимой. Пусть без излишеств, зато сытно и вприкуску с солеными огурчиками очень даже вкусно.

Люда по привычке бросила сумку на постель, переоделась и, помыв руки, отправилась помогать матери накрывать на стол. Городская жизнь не пошла Марфе на пользу — недосып и малоподвижный образ жизни утяжелил ее фигуру и темные круги под глазами легли на лицо отпечатком усталости.

После Нового года начиналась сессия и Марфа волновалась, как студенты, которых вверили ей, покажут себя на промежуточных экзаменах. Она мало ела, мало спала и много работала, но возраст брал свое.

— Уберешь тут? — спросила, тяжело поднявшись из-за стола. — Я пойду полежу немного, а потом возьмусь за лабораторные.

— Конечно, — Люда протянула матери руку, но та отмахнулась.

— Сама справлюсь, поди не старая еще…

Она улыбнулась.

Сколько Люда помнила мать, та отличалась неуемной энергией и суровой гордостью. Прямолинейностью и силой духа, которые всегда ее восхищали.

Поэтому наблюдать за тем, как Марфа старела и теряла силы, было больно, но не в ее силах остановить неумолимый ход времени. Совсем скоро они поменяются местами и та, что даровала ей жизнь и поддерживала на протяжении всего пути, сама будет нуждаться в помощи.

Люда смахнула слезу, насыпала на тряпку горчичного порошка и принялась мыть посуду. Когда она вернулась в комнату, Марфа стояла у окна, задумчиво глядя на улицу.

На столе перед ней лежало распечатанное письмо.

— Мама… — Люде стало так стыдно, что перехватило дыхание.

— Зойка знает? — не оборачиваясь, спросила Марфа.

Люда прикусила нижнюю губу, как делала всегда в минуты страшного волнения.

— Не знаю…

— Не вздумай ей сказать. — Марфа обернулась. Взяла письмо со стола и затрясла перед лицом. — Хватит с меня одного позора! — потом скомкала и повела плечами, поправляя шаль. — С нее станется и из-под венца сбежать. Поняла меня?

— Поняла…

Чуть успокоившись, Марфа добавила:

— На встречу к нему сама сходи. И передай, чтобы о Зойке и думать забыл!

Люда сама не поняла, откуда взялись на щеках слезы. И боль, что развернулась в груди с новой силой, что перехватила дыхание и почти бросила на колени.

Была бы слабее, непременно упала и, заломив руки, призвала к ответу ту, что клялась любить и заботиться обо всех своих дочерях одинаково, никого не выделяя. Спросила бы, почему Зойкино счастье важнее ее собственного?

Да только Люда никогда не была слабой.

Она была гордой.

Мать опустила голову, вздохнула тяжело и, оперевшись рукой на стол, села.

Заметила или нет?

— Не примут ее там никогда… а он такой, что против семьи не пойдет, — Марфа покачала головой. — Да разве стала бы я Зойке намеренно жизнь ломать? — Люда потупилась. — Не пара она ему… любовь быстро пройдет и тогда плакать ей горькими слезами… — Марфа отмахнулась и с ненавистью посмотрела на смятый листок в своей руке. — Знаю я таких — берут, что понравилось, а о последствиях не думают! И плюют на всех свысока…

Марфа протянула руку и письмо перекочевало к Люде.

— Делай, что велено, а от письма избавься так, чтобы и следа не осталось.

Не заметила…

Люда молча взяла со стола конверт и вышла в коридор. Помялась на кухне, сомневаясь — то ли сжечь, то ли разорвать на мелкие кусочки и похоронить в мусорном ведре среди картофельных шкурок.

Даже конверт надорвала, но потом что-то ее остановило. Люда расправила лист и спрятала за пазухой. Она избавиться от них, обязательно, но только не сегодня.

Накинув поверх домашнего платья шубу и шарф, надела старые валенки и прошмыгнула на улицу. Добежала до парка и под занесенной снегом кроной старого клена приметила Славу.

Он курил и дым, вырывавшийся из легких, в свете фонаря над головой принимал причудливые и страшные формы. На воротнике и шапке снег. Выходит, не один час ее ждал.

“Не ее, Зойку…” — поправила себя Люда и поравнялась со Славой.

— Значит, не придет?

Она покачала головой и он выпустил в морозный воздух новую порцию дыма.

— Не придет. И ты ее больше не жди, и сам глаза не мозоль…

— Это еще почему? — возмутился Слава и Люда с вызовом посмотрела на него.

Лицо опухшее, под глазами синяки. И взгляд затравленный, злой. Такой же был у нее самой, когда узнала, что сестра с Тихоном за спиной миловалась. И что они оба в ней нашли? Вредная, заносчивая, Зойка, не имеющая и малейшего представления о хороших манерах…

— Замуж она выходит…

Слава закашлялся и сорвал с головы дорогую шапку. Окурок полетел в урну, а сам он закружился на месте, как пойманный в силки зверь.

— За него? — только и спросил.