Эмма Смитх – Судьба по договоренности (страница 7)
– Согласен! – голос Мурада звучит резко, так, что у меня внутри всё обрывается.
Мои слёзы идут ручьём. Я слышу, как женщины рядом шепчутся, как кто-то цокает языком: «бедная», «ну что ты», «так надо».
Имам поворачивается ко мне:
– Согласна ли ты, Инесса Кадырова, взять в мужья Мурада Умарова Джамалова?
Тишина.
Я молчу. Я не могу произнести ничего. Мне кажется, если я скажу это слово, я перестану быть собой.
– Инесса, – шепчет мама и сжимает мою руку сильнее. – Скажи.
Её голос дрожит. Но она не даёт мне выбора.
– Согласна… – выдавливаю я.
Это слово выходит из горла как кровь.
– Согласна… – повторяю, но уже тише.
И в третий раз – самый тяжёлый:
– Согласна…
И тут же летят хлопки. На мужской стороне кто-то говорит «машаллах». На женской – тихие поздравления. В этот момент я понимаю: я только что подписала себе приговор.
Меня словно отдали в лапы зверю.
Свекровь приподнимает мой платок, целует меня, говорит что-то о счастье, о благословении. Она правда добрая – и от этого ещё страшнее. Потому что доброта тут ничего не решает. Добрые люди тоже служат правилам.
Имам спокойно продолжает:
– Что же ты попросишь на махр, дочка?
Я готовила эту мысль заранее. Долго думала. Боялась. Но сейчас, когда всё уже решено, мне становится всё равно. Если я не скажу сейчас – не скажу никогда.
Я поднимаю голову, и слова сами вырываются:
– Я хочу, чтобы мой муж… в дальнейшем… оплачивал мою учёбу.
Мир будто замирает.
Шёпоты обрываются.
Тишина становится плотной.
И я чувствую, как за перегородкой что-то меняется – воздух становится тяжёлым, как перед ударом.
Я вижу движение: рука Мурада сжимается так, что, кажется, трещат кости.
Мне хочется тут же забрать свои слова обратно.
Но я уже сказала.
Амина – девушка, сидящая недалеко от меня – смотрит на меня с гордостью. В её взгляде нет осуждения. Будто она думает: «она смогла».
Имам поворачивает голову к мужской стороне:
– Вы согласны на такой махр?
Ответ звучит мгновенно, резко, почти с презрением:
– Нет. Так не принято.
А потом голос Мурада становится ещё ниже и грубее – словно он не отвечает имаму, а приказывает всему дому:
– Она как моя жена не будет учиться. Это неприемлемо. И невозможно. Забудь.
У меня трясутся пальцы.
– Ну почему…? – голос срывается. – Почему нельзя?
В этот момент Мурад резко встаёт. Я не вижу его целиком, но слышу, как стул отъезжает, как ткань перегородки слегка дрожит от движения рядом. И всё мужское помещение будто напряглось.
Его голос ударяет, как пощечина:
– Я сказал – забудь!
Женщины рядом вздрагивают. Кто-то опускает глаза. Кто-то хватает край платка, будто пытается спрятаться.
Имам сохраняет спокойствие, но я вижу по его паузе: даже он выбирает слова осторожно.
Мурад поворачивается к имаму, уже холоднее, официальнее – но в этом «официальнее» ещё больше угрозы:
– В качестве махра я отдам ей особняк в конце города.
Имам кивает и записывает, будто только это и имело значение.
Я понимаю: он не просто отказал мне.
Он сделал это демонстративно.
Чтобы все видели: её желание не стоит ничего.
Амина подходит ко мне и обнимает.
– Не расстраивайся, – шепчет она. – Брат строг к женщинам… но он хороший.
Я смотрю на неё через слёзы и не могу удержаться:
– Насколько хорошим может быть человек, который не выпускает тебя на улицу, Амина?
Она молчит. И в этом молчании – больше правды, чем в любых её словах.
Имам завершает:
– Так как вы считаетесь мужем и женой до свадьбы, вы можете поговорить наедине.
Слово «наедине» пробегает по мне дрожью.
Наедине с Мурадом – это как остаться наедине с человеком, который уже имеет на тебя право, и не стесняется его.
Мурад кивает – коротко, резко – и встаёт.
Меня поднимают мать и свекровь. Держат за руки так, будто ведут ребёнка, который может упасть. Или сбежать.
Мы идём по коридору.
Сердце бьётся так, будто хочет проломить ребра.
Мама обнимает меня у двери.
– Инесса… – шепчет она быстро. – Не провоцируй его. Ради Аллаха, не провоцируй.
Я хочу спросить: «мама, а если он провоцирует меня?» Но не успеваю.
Свекровь, Камила, гладит мою ладонь: