Эмма Смитх – Судьба по договоренности (страница 17)

Там мне разрешали выходить на улицу. Иногда. По делу. Под присмотром, конечно. Но всё равно – небо было настоящим. Воздух был настоящим. И отец, как ни странно, хотел, чтобы меня видели: чтобы быстрее пришли свататься, чтобы “не засиделась”.

Мне разрешили учиться – только потому, что дедушка заставил отца поклясться. Дедушка был единственным, кто смотрел на меня не как на вещь в сундуке, а как на живого человека.

И вот дедушки нет.

Если бы он был жив, он бы остановил это безумие. Он бы не дал меня отдать туда, где за “право голоса” тебя хватают за руку и тащат вверх по лестнице, как непослушного ребёнка.

Я смотрю на свои пальцы. Они до сих пор помнят его хватку.

Я не его рабыня…

Но в этом доме, похоже, мои мысли никого не интересуют.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть так, будто меня ударили.

– Да?.. – осторожно отвечаю я.

Дверь приоткрывается.

На пороге – свекровь.

Я сразу вспоминаю утро: как она отказалась смотреть простыни, доверившись словам, что я была невинна. И как Заира пришла смотреть вместо неё – высокомерная, холодная, будто проверяла товар.

Заира… Она вообще не похожа на остальных женщин. Она не улыбается, не суетится, не говорит “как скажете”. Она смотрит на всех сверху вниз, как на грязь под ногтями. Даже на меня – особенно на меня.

Свекровь входит тихо, закрывает дверь и… неожиданно обнимает меня.

Я замираю.

Мне даже неловко – как будто я не имею права на эту теплоту.

– Прости меня, дочка, – говорит она тихо, прижимая меня к себе. – Там… за столом… я ничего не могла сказать.

Я шепчу:

– Нет, ма. Вам не надо… я не хочу, чтобы Мурад ещё и на вас злился.

Она чуть отстраняется, смотрит мне в лицо. Глаза усталые. Но в них есть что-то мягкое. Как будто она давно привыкла молчать и терпеть, но ещё не разучилась сочувствовать.

Она берёт меня за руку и садится на кровать, усаживает рядом.

– Ты такая юная, – говорит она, гладит мои пальцы. – Я тоже в твоём возрасте вышла замуж. Мне было так тяжело… Ты даже не представляешь.

– Представляю, – вырывается у меня горько. – По-моему, у вас здесь у всех одно и то же.

Свекровь грустно улыбается.

– У тебя забрали то, чего ты так желала. Учёбу. Простую жизнь. Прогулку без страха. Я понимаю тебя, Инесса.

Я сглатываю.

– Почему Мурад… такой строгий, ма? – спрашиваю я и сама слышу, как дрожит мой голос. – Он… он будто ненавидит всё вокруг. И меня… особенно.

Она долго молчит. Будто выбирает слова.

– Он таким не всегда был, – наконец говорит она. – Раньше он… смеялся. Представляешь? Мурад смеялся, когда был маленький. Он мог часами сидеть с книгами. Даже стихи учил.

– Стихи?.. – я не верю.

– Да. Но потом… – она смотрит в сторону, будто видит прошлое. – Его отец начал “делать из него мужчину”. Жёсткость. Контроль. Порядок. Никаких слёз. Никаких “хочу”. Только “надо”.

Я тихо спрашиваю:

– И он стал таким, потому что его сломали?

Свекровь кивает почти незаметно.

– Его отец говорил: “Если ты не будешь держать всех в кулаке, тебя раздавят”. И Мурад… слишком буквально это воспринял. Он стал тем, кем его учили быть. Да, он жесток. Да, он бесчувственный.

Слова “жесток” и “бесчувственный” она произносит спокойно, как диагноз.

– Но иногда… – она чуть прищуривается, – в нём есть то, что ты ищешь. Не знаю, как объяснить. Вспышка. Внутренняя доброта, которую он сам ненавидит. Как будто любовь для него – слабость.

Я смотрю на неё внимательно.

– Извините, что говорю это… но вы правда думаете, что Мурад способен любить?

Она вздыхает.

– Он нас любит. Потому что мы его семья с рождения. А тебя… – она делает паузу, как будто эти слова опасные. – Тебя он может полюбить как супругу. Но это будет не сразу. Он будет сопротивляться. Он будет ломать тебя – потому что боится, что ты сломаешь его.

– Я? – я почти смеюсь. – Я же… маленькая. Я даже голос поднять боюсь.

Свекровь качает головой.

– Ты не маленькая. Ты просто ещё не поняла свою силу. Ты принесёшь ему и хаос, и успокоение одновременно. Вопрос в том, выживешь ли ты, пока он это поймёт.

Эти слова странно ложатся внутри: как надежда… и как предупреждение.

Я уже хочу спросить про Заиру, про то, почему она такая, почему она распоряжается здесь как хозяйка, но свекровь вдруг встаёт.

– Я пойду, – говорит она. – Он сейчас злой. И если увидит меня здесь… будет кричать.

– Он кричит на вас? – вырывается у меня.

Она улыбается. Улыбкой женщины, которая давно привыкла к боли.

– На меня он уже не кричит, Инесса. Он просто молчит так, что страшнее любого крика.

Она уходит, оставляя после себя тихий запах духов и ощущение, что в этом доме хоть кто-то видит во мне человека.

Третий день Мурад не появляется в нашей спальне.

Третий день – тишина вместо мужа.

Я думала, молчание будет подарком. Но оно оказалось наказанием.

Мы пересекаемся на завтраке: он садится, как хозяин, как царь. Разговаривает с отцом. С Арсеном. С кем угодно – только не со мной.

Иногда он смотрит на меня. Не как на женщину. Как на проблему.

И каждый его взгляд говорит: ты мне должна. Даже когда молчит.

Ужин дома он был только один раз. Остальное время – где-то там, в своём мире.

Я ловлю себя на мысли, которая должна бы меня радовать: может, у него любовница?

И мне легче. Потому что тогда он не придёт ко мне.

Но потом приходит другая мысль – гадкая, липкая: а что если он придёт ко мне именно тогда, когда будет злой после неё?

Я открываю дверь спальни, выглядываю – никого. Коридор пуст. Закрываю дверь на щеколду. Не знаю, помогает ли это, но так спокойнее.

Подхожу к маленькому шкафчику, где под одеждой спрятаны мои книги и тетрадь. Сердце колотится, будто я ворую.

Я достаю английский.