Эмма Смитх – Судьба по договоренности (страница 11)

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки до боли.

– Я не слабая.

– Докажи, – говорит он, и в этом слове нет вызова – там угроза.

Мы подъезжаем к ресторану.

Мурад выходит первым. На людях он превращается в идеальную картинку: открывает мне дверь, подаёт руку, помогает выйти – так, будто заботливый жених. Так, чтобы все видели.

Его пальцы сжимают мою ладонь сильнее, чем нужно.

– Улыбнись, – шепчет он сквозь зубы, не меняя «праздничного» лица. – Или я заставлю тебя улыбаться.

Я поднимаю губы в подобие улыбки. Чужой, стеклянной.

Мы заходим внутрь.

Все уже на местах. Музыка. Смех. Чоканье бокалов.

Я замечаю взгляд отца. Он смотрит на нас, как на спектакль, и ухмыляется. Для него это не свадьба – это сделка, цирк, демонстрация власти.

Я иду рядом с мужем, стараясь не споткнуться о собственный страх, и мы садимся на «наши» места.

Сразу начинают выступать парни‑танцоры – потому что танцовщиц сюда бы не пригласили.

Я оглядываюсь на гостей. Амина и Равана сидят вместе, о чём‑то шепчутся. Рядом с ними – девушка, которую я раньше не видела. Лицо спокойное, взгляд оценивающий. Я понимаю: это Нурана, сводная сестра Мурада.

Мурад встаёт и идёт пожимать руки мужчинам. Его походка – уверенная, хозяин положения. Он улыбается им так, как улыбаются союзникам. И ни разу – мне.

Так проходят первые часы: тосты, песни, поздравления. Я будто в тумане. Мне говорят поднять бокал – я поднимаю. Мне говорят сделать вид счастливой – я делаю.

На втором часу Мурад уходит к мужскому столу. И тогда рядом со мной садится Равана.

Она берёт меня за руку, осторожно, как будто боится, что я рассыплюсь.

– Ты знаешь, – говорит она мягко, – когда жених покидает своё место, место рядом с невестой не должно пустеть.

Она улыбается, но в глазах – тревога.

– Столько традиций… – шепчу я.

– Я знаю, тебе сейчас тяжело.

Я смотрю на неё: красивое нежное платье, на голове плоток завязан аккуратно, идеально. Она действительно красивая. Но красота здесь – не свобода. Это тоже форма «надо».

– Но, Равана… – мой голос срывается. – Ты же знаешь, что сегодня ночью произойдёт. Как мне не бояться?

Равана опускает взгляд.

– Ты не сможешь этого избежать, к сожалению, – говорит она тихо. – После этой ночи моя мать… и кто‑то с вашей стороны… придут смотреть простыни.

У меня внутри всё холодеет. Простыни.

Стыд, завернутый в «обычай». Унижение, названное «честью».

Я просто киваю, потому что если скажу хоть слово – расплачусь прямо здесь.

– Пойдём, – говорит Равана, крепче сжимая мою руку.

Мы подходим к столу, где всё подготовлено для церемонии нанесения хны. Мужчины стоят поодаль, но их внимание – здесь, на мне. Я чувствую на коже их взгляды, и мне хочется спрятаться.

На меня надевают красную вуаль, красный халат для церемонии, усаживают на стул.

Подходит Амина – сестра Мурада.

Она наклоняется ко мне, и её серый платок чуть нависает, создавая тень на лице. Её глаза… как у Мурада. Цвет океана, холодный, глубокий. И в этом холоде – привычка приказывать.

Она берёт хну. На одной руке рисует круг. На другой – выводит букву.

М.

Мне хочется стереть её сразу. С руки. С кожи. С жизни.

Амина отходит. Подходит женщина, накрывает мою голову.

– Я желаю тебе счастья в доме твоего мужа, кызым, – произносит она.

И в этот момент выключают свет. Остаются только прожекторы и свечи в руках девушек.

Звучит песня – грустная, разрывающая душу. Девочки собираются вокруг, идут кругом, и я слышу будто издалека собственные мысли:

Первый – я больше никогда не смогу обрести счастье.

Второй – они думают, я буду унижаться перед этим мужчиной? Никогда.

Третий… я бессильна.

Четвёртый – и слёзы всё же текут.

Мама подходит ко мне, открывает вуаль, целует в лоб. Я обнимаю её, цепляюсь за неё, как за воздух.

Она обнимает крепче.

– Кызым… – шепчет она почти беззвучно. – Пожалуйста. Ради меня будь сильной и послушной. Не упрямься.

Эти слова режут больнее, чем если бы она меня ударила. Потому что в них – признание: меня не спасут.

Она отходит, будто ей тяжело стоять рядом.

Подходит свекровь. Целует меня в лоб, поднимает подбородок.

Её глаза искренние, карие. Тёплые. На секунду я почти верю ей.

– Добро пожаловать в нашу семью, – говорит она.

Я хочу расплакаться снова.

– Я не буду считать тебя своей келинкой, – продолжает она, и сердце будто падает.

Но она не заканчивает.

– Я хочу видеть в тебе дочь. Смелую. Ту, что сможет принести успокоение и мир в наш дом. Пусть Аллах бережёт тебя, дочь моя.

Я не нахожу слов.

Я просто обнимаю её. И в этом объятии – не радость, а просьба: «Не дайте мне утонуть».

Потом приносят торт. Пятиярусный, белый, огромный – как символ показной роскоши.

Мурад подходит, берёт меня за руку и ведёт к торту. Его ладонь снова сжимает слишком сильно.

– Не позорь меня, – шепчет он, не улыбаясь глазами, только губами для гостей. – Ровно стой. Смотри в камеру.

Он берёт нож. Я кладу руку поверх его руки. Он режет торт уверенно, будто режет не крем, а мою волю.

Он даёт мне кусочек.

– Ешь, – говорит он тихо.