Эмма Смитх – Судьба по договоренности (страница 1)

Эмма Смитх

Судьба по договоренности

Глава 1

Глава 1. Инесса

– Папа… нет… прошу тебя. – голос сорвался на хрип, будто я проглотила наждачную бумагу. – Не отдавай меня ему. Не отдавай меня замуж за этого… зверя. Отец, умоляю.

Слова упали на ковёр в гостиной, как капли воды на раскалённый камень – шипнули и исчезли. В доме пахло крепким чаем, горелым сахаром и чем-то ещё: пылью старых стен, сухими травами, что мать развешивала в кладовке, чтобы «не цеплялась дурная болезнь».

Отец стоял у окна. Снаружи – зимняя, пустая улица: серый забор, голые ветви абрикоса, узкая дорога, по которой редко проезжали машины. Дом наш был словно крепость: высокий забор, железные ворота, двор, где каждому шагу назначена цена – женскому шагу особенно.

Отец медленно повернулся. На лице – не гнев даже, а камень: тяжёлый, привычный, выработанный годами. Он смотрел так, будто я не дочь, а ошибка в счёте.

– Ты много говоришь, Инесса, – произнёс он негромко. И это было хуже крика.

Я шагнула к нему, сжимая в пальцах край своего платка. Не платок даже – тонкая вуаль, которую я иногда накидывала, когда выходила во двор. Я не носила хиджаб постоянно – и это было отдельным поводом для вечных упрёков.

– Я хочу учиться, – сказала я быстрее, пока дыхание не оборвалось. – Я поступлю. Я уже подала документы. Папа, я… я буду работать, я буду помогать вам, маме… Я не хочу—

Его рука поднялась так быстро, что я даже не успела закрыть лицо.

Пощёчина ударила в щёку огнём. Голова дёрнулась, во рту появился металлический вкус. Я пошатнулась, но удержалась – не от силы, а от страха упасть: упадёшь – он решит, что победил.

– Ты будешь там, где я сказал, – отрезал отец. – В доме мужа. А твоя учёба… – он усмехнулся, и этот звук был как нож по стеклу. – Учёба не кормит женщину. Женщину кормит муж. И честь семьи.

Я прижала ладонь к щеке, чувствуя, как кожа наливается жаром.

– Честь? – прошептала я. – А разве честь – продавать дочь?

Слова вырвались сами. Я не хотела. Не здесь. Не сейчас. Но в груди уже стоял ком: страх, обида и что-то горькое, давнее, что копилось годами. В детстве я думала, что отец суров, потому что «так надо». Потом поняла: ему просто удобно, когда я молчу.

Отец шагнул ко мне вплотную. От него пахло табаком и холодом улицы.

– Ты хочешь спорить? – тихо спросил он. – Ты хочешь, чтобы люди услышали, как ты говоришь?

Слово «люди» прозвучало как приговор. Здесь «люди» – это соседи, родственники, знакомые знакомых. «Люди» – это сплетни, которые уничтожают быстрее огня. «Люди» – это то, перед чем в нашем дворе кланяются чаще, чем перед Богом.

– Я не спорю… – выдавила я. – Я прошу.

Отец схватил меня за волосы. Боль ударила в голову, в глаза. Он наклонил меня, заставляя смотреть снизу вверх.

– Ты выйдешь за него замуж. – Его голос стал громче, и из соседней комнаты послышался шорох: кто-то прислушивался. – Он будет твоим мужем. Ты принесёшь ему наследника. Ты меня поняла?

– Папа… – я захлебнулась слезами. – Я не знаю его. Я видела его два раза. Он—

– Замолчи!

Он толкнул меня так, что я упала на ковёр, ударившись локтем. На секунду перед глазами поплыла чёрная пыль, будто кто-то тряхнул старое одеяло.

Из дверного проёма показался брат – Аслан. Высокий, с теми же тёмными глазами, что у отца, но взгляд – другой: у отца камень, у брата – злая молодая сталь. На нём была домашняя одежда, но ворот рубашки застёгнут под горло, как будто даже дома он играет в хозяина жизни.

Он посмотрел на меня и… плюнул в сторону.

– Прекрати, Инесса. – Голос у него был резкий, как удар ремнём. – Ты не имеешь права на учебу.

– Я не прошу у вас “права”, – всхлипнула я. – Я прошу у вас человечности.

Он рассмеялся – коротко и неприятно.

– Слова из книжек, да? – Аслан подошёл к столу, где лежали мои тетради, учебники, толстая папка с документами. – Твои “мечты”.

И прежде чем я успела подняться, он сгреб всё в охапку и швырнул на пол. Бумаги разлетелись, как испуганные птицы. В углу упала фотография: я в школьной форме, диплом на олимпиаде. Мама тогда улыбалась – тайно, чтобы отец не заметил.

– Не трогай! – я рванулась к книгам.

Отец перехватил меня за руку и швырнул обратно.

– Сиди! – приказал он.

Аслан достал из кармана зажигалку – у него всегда была эта привычка, как знак взрослости. Щёлкнул. Пламя загорелось маленьким языком.

– Нет… – прошептала я, и от этого “нет” внутри что-то оборвалось.

Он поднёс огонь к бумаге.

Сначала загорелся угол тетради. Потом листы. Потом обложка книги, которую я читала ночами под одеялом – чтобы отец не увидел свет. Пламя быстро побежало по страницам, пожирая слова, формулы, мысли, моё маленькое “будущее”.

Запах горелой бумаги смешался с запахом чая. Как будто дом сам смеялся надо мной: «вот твоя жизнь – кипящий чай и пепел».

Мама стояла в дверях. Она не заходила дальше, будто у порога стояла невидимая граница – та, что отделяет женщину от права вмешаться. Глаза у неё были красные, вокруг – синеватые следы старых ударов, которые она всегда прикрывала шарфом и улыбкой.

– Аслан, хватит… – еле слышно сказала она.

Он даже не повернулся.

Отец резко дёрнул плечом:

– Ты молчи. Не учи меня, что делать в моём доме.

Мама опустила голову. Я ненавидела этот момент: когда она опускала голову – как будто соглашалась. Но я знала: это не согласие. Это выживание.

Отец схватил меня за локоть, поднял, почти вынес во двор. Я спотыкалась, ноги подкашивались. Он открыл ворота и вытолкнул меня наружу – на холод, на землю, на мерзлую грязь у обочины.

– Чтоб соседи видели? – прошептала я, не веря. – Ты хочешь..

– Пусть видят, – отрезал он. – Пусть знают, что у меня в доме порядок.

Я упала на колени. Земля была холодной и мокрой. Ворота захлопнулись за моей спиной, будто меня вычеркнули из семьи.

Я слышала из-за ворот – треск огня. Мои книги горели. Моя мечта – вместе с ними.

Я рыдала, глотая воздух, как рыба на берегу. Две недели. Всего две недели – и я стану женой Мурада Умарова.

Когда мне было пятнадцать, я думала: у меня три года, чтобы что-то изменить. Чтобы закончить школу, поступить, уехать, спрятаться в городе среди людей, где никто не знает моего имени и моего рода. Я строила планы, как дом из тонких спичек. Но спички всегда ломаются, если на них наступит мужская нога.

Я знала о Мураде мало – и достаточно.

Его фамилия звучала в нашем районе, как слово “закон”. Его боялись. Его уважали. К нему обращались шёпотом: «Умаров». Говорили, у него дом как крепость, и женщины там как тени. Говорили, у него строгий порядок, и ни одна сестра без его разрешения не выходит на улицу. Говорили многое – и в каждом «говорили» была одна и та же мысль: не спорь.

Я никогда не хотела стать женой такого человека.

За воротами скрипнули шаги. Брат вышел, присел на корточки передо мной – так близко, что я почувствовала запах его одеколона и дыма.

– Я бы побил тебя сейчас за то, что ты рыдаешь, – сказал он спокойно, словно обсуждая погоду. – Но завтра у тебя никах. Не буду портить твоё лицо, дорогая сестра.

Я подняла глаза – и увидела, как он наслаждается моей беспомощностью. В этом было что-то мерзкое, липкое, как грязь на руках.

– Ты же мой брат… – прошептала я.

Он пожал плечами.

– Ты – проблема. А я – мужчина. – Он выпрямился. – Запомни: мужчинам не нужны “мечты” женщин. Им нужны послушные жёны.

И ушёл.

Через минуту ворота снова скрипнули. Мама выбежала ко мне, не оглядываясь. Она присела рядом, укрывая меня своим старым платком, будто могла накрыть им весь мир.

– Джаным… – она прижала меня к себе. Её руки дрожали. – Не плачь. Прошу. Не плачь.