Эмма Смитх – Пленница хаоса (страница 9)

– Я обязана.

И снова улыбаюсь. Потому что иногда улыбка – единственная броня, которая у меня есть.

Глава 4

Глава 4. Салих

– Салих!

Голос Мурада догоняет меня уже у ворот – резкий, злой, будто он вообще имеет право повышать на меня голос. Я останавливаюсь не сразу. Даю ему пару секунд, чтобы догнал. Пусть запыхается. Пусть почувствует разницу между тем, кто бежит, и тем, кто стоит.

Я медленно оборачиваюсь.

Мурад идёт быстрыми шагами, плечи напряжены, лицо перекошено от ярости. Он не здоровается – он сразу лезет в лоб. Как будто перед ним его ровесник. Или кто-то, кому можно хамить без последствий.

– Кто дал тебе право зайти в этот дом?! – бросает он.

Я смотрю на него так, будто он ребёнок, который не понимает, где стоит и с кем разговаривает.

– Закрой рот и сбавь тон, – говорю я ровно. Без крика. Так даже лучше. – Ты не в том положении, чтобы задавать мне вопросы.

Мурад делает шаг ближе.

– Это дом моей сестры.

– Это территория, на которой она живёт до завтрашнего дня, – отрезаю я. – А завтра она будет моей женой. И ты сейчас либо учишься говорить нормально, либо будешь учиться иначе.

Он открывает рот снова, но я не даю ему воздуха.

– Твоя сестра стояла на балконе без платка. В футболке. В штанах. – я делаю шаг к нему. – Без платка, Мурад. Где ты был, когда её могли увидеть с улицы? Где ты был, когда на неё могли смотреть чужие глаза?

Его челюсть сжимается.

– Это её дом, – говорит он, пытаясь держать себя в руках. – Она имеет право ходить так, как хочет.

Я усмехаюсь – коротко, холодно.

– Нет. – я режу слово, как ножом. – Права заканчиваются там, где начинается ответственность.

– Завтра она станет моей женой. И то, как она выглядит, – моё дело. Потому что последствия – на мне.

Мурад резко выдыхает.

– Ты не хозяин ей.

Я наклоняюсь к нему ближе. Не угрожаю руками. Я угрожаю расстоянием – тем, что ему становится тесно рядом со мной.

– Слушай сюда.

– Я не “хозяин”. Я – тот, кто закрывает её от чужих глаз, кто держит крышу над головой, кто отвечает за каждую тень вокруг неё.

– А ты… – я окидываю его взглядом сверху вниз. – ты пропустил момент, когда должен был быть мужчиной в своём доме.

Он вспыхивает.

– Ты вообще слышишь, что несёшь? – шипит он.

– Я слышу, что ты слишком много говоришь. – я разворачиваюсь к машине. – И мне это уже надоело.

Мурад хватает меня за руку.

Ошибся. Глупо. Дёшево.

Я резко сбрасываю его хватку – так, что он отступает на полшага.

– Ещё раз дотронешься – я тебе кисть сломаю. Не пальцы. Кисть. Чтобы ты потом неделю вспоминал, что руки нужны не только для того, чтобы хватать людей, которых тебе нельзя трогать.

Он замирает. И в глазах у него впервые появляется не злость, а понимание: дальше будет больно.

Я сажусь в машину и хлопаю дверью так, что металл звенит. Завожу двигатель.

Мне не нужно его одобрение. Мне не нужно ничьё одобрение.

Я выезжаю и сразу вдавливаю педаль газа.

Дорога

Ночь тёмная, холодная. Середина марта – воздух сырой, тяжёлый, будто город мокрый изнутри. Фонари светят жёлтым, ленивым светом, и каждая лужа отражает их, как разбитое зеркало.

Шины шипят по мокрому асфальту. Машина послушная – как оружие в руках. Я люблю, когда всё под контролем: нажал – и оно сделало. Повернул – и оно подчинилось. Никаких вопросов, никакого “а может”.

Я ловлю себя на том, что челюсть сжата. Хорошо. Пусть. Злость – это чистое топливо. Она не мешает мне думать. Она просто заставляет действовать быстрее.

Меня бесит не сам Мурад. Меня бесит факт, что он решил: можно стоять передо мной и говорить “ты не имеешь права”. В этом мире право есть у тех, кто берёт, а не у тех, кто спорит.

Мимо пролетают витрины закрытых магазинов, пустые остановки, редкие машины. Люди прячут лица в воротники, бегут домой, к своим тёплым стенам. Мне смешно это слово – “домой”. У меня есть дом. Но “домой” – это про другое. Это про место, где тебе рады. Мне рады только тогда, когда я полезен. Когда я опасен. Когда я решаю чужие проблемы.

Я прибавляю скорость.

Город отходит назад. Дорога становится шире и темнее. Дома реже, заборы выше. Камеры чаще.

У ворот моего дома охрана узнаёт машину сразу. Шлагбаум поднимается без слов. Камеры двигаются вслед за мной, как глаза.

Я еду по длинной подъездной дорожке. С обеих сторон – голые деревья, подстриженные кусты, тусклые фонари. Всё ровное, идеально ухоженное, слишком правильное.

И слишком пустое.

Дом огромный. Трёхэтажный. Камень тёмный, почти чёрный, блестит после дождя. Большие окна – высокие, как в богатых европейских домах, но на них тяжёлые шторы. Балконы с коваными ограждениями. Широкая лестница. Два входа: парадный и боковой – для персонала и охраны.

Внутри – высокие потолки, тяжёлые двери, коридоры, где звук шагов глохнет. Этот дом не отдаёт тепло – он его держит, как трофей.

Первый этаж – гостиные, кабинет, столовая.

Второй – спальни, библиотека, гостевые комнаты.

Третий – почти закрытая зона: комнаты охраны, оружейная, архив документов. Всё то, что никто не должен видеть без моего приказа.

Я сам сделал этот дом крепостью.

И мне плевать, кто считает его тюрьмой. Тюрьма – это когда ты не можешь уйти. Я могу уйти куда угодно. Вопрос в другом: кто осмелится остаться здесь без моего контроля.

Я захожу. Пахнет чистотой, полиролью, дорогим деревом и тишиной.

Слишком много тишины.

Из бокового коридора выбегает Айнура.

– Здравствуйте, Салих бэй, – говорит она быстро, чуть кланяясь.

Я киваю. Мне не хочется разговаривать. Но она стоит, будто ей нужно что-то сказать.

И это раздражает.