Эмма Смитх – Пленница хаоса (страница 8)

Я коротко качаю головой.

– Строгий – это когда человек справедливый. А Салих… он жестокий. Ему не нужны причины, чтобы быть грубым. Это его язык. Его характер.

Равана осторожно спрашивает:

– Он делал тебе больно?

В комнате будто становится тише. Даже Джихан на секунду перестаёт шуметь.

Я заставляю себя дышать.

– Я не хочу говорить об этом, – отвечаю я. – Не сегодня.

– Прости, – шепчет Равана. – Я просто… я волнуюсь.

Я делаю ещё одну улыбку – самую привычную, самую пустую.

– Я понимаю.

В этот момент у входной двери слышатся голоса. Мужские. Резкие. И среди них – один, который я узнаю сразу, даже если он будет шептать.

Голос Салиха.

– Где она? – грубо спрашивает он внизу, будто не в доме, а на рынке.

Кто-то отвечает ему – кажется, отец или кто-то из мужчин семьи – но Салих перебивает:

– Мне не нужно «подождите». Я спросил: где она?

Равана напрягается, её пальцы сильнее сжимаются на моей руке.

– Амина…

Я выпрямляюсь. Сердце бьётся громко.

Через минуту Салих появляется в коридоре. Он идёт так, будто это уже его дом.

Высокий, широкоплечий, в тёмной одежде. Лицо жёсткое. Взгляд холодный и прямой. На губах нет ни улыбки, ни даже попытки быть вежливым. Он смотрит на всех так, как смотрят на препятствия.

Его глаза останавливаются на мне.

– Встань, – говорит он.

Не «пожалуйста». Не «можно». Просто: «встань».

Я медленно поднимаюсь.

– Салих, – говорит Равана тихо, – Амина сидела с Джиханом…

Он даже не смотрит на неё.

– Мне всё равно, – отвечает он. – Мне нужна Амина.

Я чувствую, как во мне поднимается протест.

– Я здесь, – говорю я ровно. – Что тебе нужно?

Он делает шаг ближе.

– Завтра никах, – произносит он так, будто напоминает мне о приговоре. – Ты будешь вести себя достойно. Без истерик. Без сцен. Поняла?

Я смотрю ему в глаза.

– Я не собираюсь устраивать сцен.

– Хорошо, – коротко кивает он. – И ещё.

– Что «ещё»? – не выдерживаю я.

Он наклоняет голову, будто оценивает, насколько мне можно позволить говорить.

– Ты не выйдешь больше на балкон без платка, – говорит он.

Я моргаю.

– Что?

– Я сказал: не выйдешь, – повторяет он, и в голосе металл. – Я видел тебя. Стояла там без платка.

Равана делает шаг вперёд.

– Салих, – пытается она, – это дом семьи, она у себя…

Салих резко поворачивается к ней.

– Ты мне сейчас будешь объяснять, что и где? – бросает он. – Не вмешивайся.

Равана отступает. Её лицо бледнеет.

Я чувствую, как внутри всё начинает гореть.

– Ты не имеешь права говорить с ней так, – произношу я.

Салих смотрит на меня долго. Потом усмехается – без тепла.

– Право? – говорит он. – Завтра у меня будет право гораздо больше, чем тебе нравится.

Слова ударяют. Не по уху – по душе.

Я сглатываю.

– Уходи, – говорю я тихо. – Сейчас.

Он делает ещё шаг.

– Ты командуешь? – спрашивает он, и в голосе явная насмешка.

Я чувствую, как дрожит Равана рядом.

И я понимаю: вот он. Вот этот человек. Он не знает доброты. Не знает уважения. Он ломает словами так же легко, как другие просто разговаривают.

Салих смотрит на меня сверху вниз.

– Я пришёл предупредить, – холодно произносит он. – Запомни одно, Амина: ты – не в той позиции, чтобы спорить.

Он разворачивается и уходит так же резко, как пришёл, будто не люди вокруг, а тени.

Когда его шаги затихают, Равана шепчет:

– Амина… ты правда… сможешь?

Я смотрю в ту сторону, где он исчез.

И честно отвечаю – только себе:

«Я не знаю».

Но вслух говорю другое: