Эмма Смитх – Пленница хаоса (страница 13)

Но я не забываю.

Я слышу каждое слово, но оно проходит мимо – потому что в голове только одна мысль: как я дошла до этого?

Имам заканчивает и поднимает глаза.

– Ты, Амина Умарова… согласна ли взять в мужья Салиха Сайдаева?

Я опускаю взгляд на свои руки.

Они дрожат.

Почему они дрожат?

Я же решила. Я же знала. Я же готовилась. Я же даже платье надела как броню.

И всё равно тело выдаёт меня.

Как же я ненавижу этого человека.

– Я согласна, – говорю я.

Голос звучит чужим. Будто это не я сказала, а кто-то за меня.

– Ты согласна? – переспрашивает имам, как будто надеется услышать другое.

Я поднимаю голову. Салих всё ещё смотрит на меня так, словно я сделала ему личное оскорбление своим существованием.

– Согласна, – повторяю я. – Согласна.

Кто-то начинает хлопать. Сначала робко, потом громче. Как будто люди боятся тишины больше, чем меня.

Имам поворачивается к Салиху.

– Ты, Сайдаев Салих… готов ли взять Амину Умарову в жёны?

Салих молчит секунду.

И эта секунда кажется вечностью.

Потом он выдыхает – резко, раздражённо, будто его вынудили.

– Согласен, – говорит он.

И добавляет, уже грубее, с явной злостью, чтобы слышали:

– Согласен.

И последнее слово он будто оттягивает.

– …Согласен.

В зале начинаются крики, шум, радостные возгласы. Женщины хлопают, кто-то говорит: «Машаллах». Кто-то поздравляет мою мать. Кто-то уже обсуждает платье – шёпотом, но так, чтобы я, конечно же, слышала.

А я остаюсь в недоумении.

Для всех этот день – счастье.

А для меня – день, когда умерла моя душа.

И самое страшное не то, что я это чувствую.

А то, что я понимаю: назад дороги нет.

Глава 6

Глава 6. Амина

Кухня ночью – совсем другая.

Днём здесь всё кажется обычным: чашки, тарелки, запах еды, голоса женщин, шорох тканей. А ночью кухня становится холодной и чужой, будто дом выдыхает всех людей и оставляет только стены – слушать, запоминать и молчать.

Я стою босиком на плитке. Она ледяная, но мне даже нравится это ощущение – хоть что-то настоящее. В руках стакан воды. Я пью жадно, большими глотками, будто водой можно смыть то, что случилось сегодня.

Никах.

Слова имама.

Слова Салиха.

Хлопки.

«Машаллах».

Чужая радость.

И моё чёрное платье, которое я так и не сняла. Оно как броня, как вызов, как единственное “нет”, которое мне позволили сказать.

Я допиваю воду почти до дна, когда слышу шаги.

Тяжёлые. Уверенные. Раздражённые.

Не женские. Не осторожные. Не такие, когда человек сомневается.

Мужские.

И в следующую секунду кухня словно сжимается: будто потолок становится ниже, стены ближе, воздух – плотнее.

В дверь врывается Салих.

И это именно “врывается” – не входит. Не появляется. А врывается, как буря, как удар, как наказание.

Его лицо перекошено злостью. Глаза горят, будто его кто-то унизил при всех, и он теперь пришёл забрать обратно своё превосходство. На нём тёмная рубашка, рукава закатаны, вены на предплечьях выделяются – я замечаю это зачем-то, как замечают опасность.

Он даже не здоровается.

– Что ты себе позволила?! – орёт он с порога.

Я не вздрагиваю. Я не отступаю. Я просто продолжаю пить воду.

Потому что если я сейчас покажу страх – он будет уверен, что победил. А я сегодня уже слишком много проиграла. Хватит.

Я делаю ещё один глоток, медленно ставлю стакан на губы, как будто он не человек, а шум на улице.

Салих делает шаг ближе. Потом ещё. Я чувствую, как от него пахнет резким дорогим одеколоном – не приятным, а колющим, словно он специально выбирал запах “власти”. Этот аромат заполняет кухню так быстро, будто он действительно хозяин здесь, а я – случайный предмет.

– Ты меня не слышишь? – голос становится ниже, опаснее. – Я спросил: что ты себе позволила, Амина?

Я допиваю воду до конца и только потом, спокойно, поднимаю на него глаза.

– Слышу, – говорю я ровно. – Ты просто слишком громко разговариваешь. У тебя… привычка?

Его лицо дёргается.

Он резко хватает мой стакан со стола – пустой, лёгкий – и с размаху швыряет в стену.

Стекло взрывается.