Эмма Смитх – Пленница хаоса (страница 12)

– Саида, ты же знаешь, что это правда. Ты знаешь. Я знаю. Все знают.

Саида кивает. Медленно. Как будто признаёт приговор.

Она не спорит – потому что спорить нечем.

Её взгляд опускается на подол моего платья, потом снова поднимается ко мне.

– Ты… ты уверена? – тихо спрашивает она. – Это будет… скандал.

– Пусть будет, – отвечаю я. – Хоть что-то в этом доме сегодня будет по-моему.

Я слышу шаги в коридоре.

В комнату заходят мама Равана и Инесса. Они останавливаются так же, как и Саида – резко, растерянно, будто ожидали увидеть совсем другое.

Равана первая приходит в себя. Она смеётся – не зло, скорее нервно, как будто смех помогает ей не сказать что-то лишнее.

– Я думала, невесты в белом выходят замуж, – говорит она, приподнимая брови.

Я поворачиваюсь к ним уже лицом. Платье тяжёлое, и вместе с ним тяжёлое всё: воздух, мысли, жизнь.

– Нет, – говорю я. – Я не замуж выхожу. Ты разве забыла? Я иду туда быть ему инкубатором и слугой.

Слова вылетают резко, как пощёчина. Я замечаю, как мама дёргается, Инесса раскрывает рот, а Саида отворачивается, будто ей стыдно за правду.

– Амина… – Инесса делает шаг ко мне и говорит осторожно, будто я могу рассыпаться. – Почему ты так говоришь? У такого богатого человека, наверное, сто слуг. Зачем ему из тебя делать слугу?

Я улыбаюсь уголком губ – горько.

– Чтобы помучить, Инесса. Чтобы показать, что он имеет надо мной власть.

Равана перестаёт смеяться. Теперь она смотрит внимательно, и её взгляд становится серьёзным.

– Ты уверена, что он… такой?

– Я не уверена, – отвечаю я. – Я знаю.

Мама делает попытку улыбнуться, как всегда. У неё это защитный механизм: улыбаться, когда страшно.

– Ну что ты так… Всё же не так плохо.

Я смотрю на неё и вдруг чувствую усталость – такую, что хочется сесть прямо на пол.

– Ты помнишь те хинкали, которые я сделала?

Мама замирает, вспоминая. Инесса нервно хихикает.

– Эм… – мама тянет, выбирая слова. – Они почти получились…

– Почти? – я выдыхаю. – Они сырые были, мама.

Я сажусь на край стола, потому что ноги вдруг становятся ватными.

– Я реально опозорюсь. И разочарую брата. Все будут смотреть и думать: «Вот эту он выбрал? Эту?»

Саида подходит ближе и берёт меня за руку.

– Ты не обязана быть идеальной хозяйкой в первый день, – шепчет она. – Ты… ты просто будь осторожна.

– Осторожна? – я чуть наклоняю голову. – С ним? Ты думаешь, с ним можно быть осторожной?

Мама вздыхает, как будто хочет сказать тысячу вещей, но выбирает самое безопасное:

– Ладно. Давайте не сейчас. Сейчас никах начнётся.

И вдруг – как будто по сигналу – дверь снова открывается.

В комнату заходит Айла. Она явно спешила: дыхание сбито, глаза бегают, в руках телефон. Она уже открывает рот, чтобы сказать что-то привычное, официальное:

– Меня попросили узнать…

И замирает.

Как будто слова ударяются об мой чёрный платок и падают на пол.

Айла ошарашенно смотрит на меня.

– …долго ли вы тут.

Её голос становится тоньше. Она даже не пытается скрыть шок.

Я спрыгиваю со стола.

– Ничего не говори, Айла, – говорю я тихо, но так, что она сразу понимает: лучше и правда молчать. – Ничего.

И я прохожу мимо них. Мимо всех. Будто я уже не часть этой комнаты и не часть этой семьи. Будто меня выталкивает воздух, и остаётся только идти вперёд.

На первом этаже шумно. Дом полон людей, но никакого тепла в этом шуме нет. Никах решили сделать у нас дома – «так удобнее», «так приличнее», «так спокойнее».

Только вот спокойнее не стало.

Везде стоит охрана. Мужчины в строгой одежде, с холодными глазами, как у тех, кто не пришёл на праздник, а пришёл на работу. И я не понимаю, зачем столько людей в нашем доме. Зачем такая защита, как будто здесь не свадьба, а сделка.

Когда я выхожу, разговоры стихают. Сначала медленно, потом резко – как будто кто-то выкрутил звук.

Все взгляды – мужчин и женщин – на мне.

И я вижу это по лицам: шок, недоумение, осуждение. Женщины переглядываются. Мужчины делают вид, что им всё равно, но всё равно смотрят.

Невеста в чёрном.

Как на похороны.

И внутри я тихо, очень тихо говорю себе: Так оно и есть. Сегодня похороны. Только хоронят не тело. Хоронят меня.

Я ищу глазами его.

Салих.

Он стоит ближе к мужчинами, высокий, широкоплечий, в тёмной одежде. Лицо – камень. И когда он видит меня, его глаза мгновенно темнеют. Я вижу, как напрягается челюсть, как на скулах играют желваки.

Он весь злой.

Злись, муж. Злись.

Имам тоже смотрит на меня шокировано, но молчит. По его лицу видно: он такого не ожидал. Но он слишком воспитан, чтобы комментировать.

– Проходи, дочка, садись, – говорит имам наконец и показывает рукой на зону, где женщины отделены вуалью от мужчин.

Я делаю шаг, второй. Чёрная ткань шуршит, как будто шепчет обо мне всем вокруг. Я сажусь напротив Салиха – так, что мы не можем коснуться друг друга, но можем видеть друг друга.

И он не отводит взгляд.

Его руки сжаты в кулаки. Настолько сильно, что я думаю: если он сожмёт ещё – кровь остановится.

Моя мама с девочками проходят и садятся чуть поодаль. Они смотрят на меня, но я не могу понять, что в этих взглядах сильнее: жалость или страх.

Имам начинает читать Коран. Голос спокойный, размеренный, будто он пытается накрыть этим чтением весь этот дом, как одеялом. Будто он хочет, чтобы мы все забыли, что здесь происходит.