Эмма Смитх – Пленница хаоса (страница 1)

Эмма Смитх

Пленница хаоса

Глава 1

Глава 1 Салих.

Я сижу в доме Умаровых и считаю секунды, как будто от этого что-то изменится.

Старые часы на стене тикают нарочито громко – дешёвый звук, будто кто-то скребёт по нервам. В комнате душно: запах чая, сладостей, духов, чьих-то сигарет с улицы, и ещё – запах людей, собранных в одном месте слишком плотно.

Гостиная у них большая, ковёр дорогой, но уже вытертый на проходах. Мебель массивная, «как у людей», тяжёлые шторы, золотые кисточки – всё должно кричать: мы семья, у нас порядок, у нас традиции, у нас вес. И всё равно это дом, где слишком много слов и слишком мало тишины.

Мужчины говорят громко – специально, чтобы их слышали. Женщины смеются – специально, чтобы было «как положено». Кто-то разливает чай, кто-то поправляет платки, кто-то заглядывает в телефон и тут же прячет его, заметив старших.

Я смотрю на них и думаю только одно: мне плевать.

Я пришёл за своим.

Два года ожидания.

Два года договоров, обещаний, разговоров «потерпи». Два года, когда мне приходилось улыбаться, кивать, принимать правила игры. Два года, когда я выслушивал, что «она ещё маленькая», «ей нужно закончить школу», «надо красиво», «надо правильно», «надо не торопиться».

Не торопиться.

Как будто мне можно было не торопиться.

Как будто я не видел, как рассыпается всё, что я строю – репутация, договорённости, баланс.

Мне нужен этот брак не потому, что я «влюблён». Я вообще не знаю, что такое «влюблён». Мне смешно, когда взрослые люди произносят это слово, будто оно что-то значит.

Мне нужен этот брак потому, что так решено.

Потому что это – фиксация. Скрепа. Договор. Знак для всех: между семьями мир, и никто не полезет, пока печати стоят.

И потому что после истории с Нураной меня начали воспринимать так, будто я «не удержал». Будто я «не дожал». Будто со мной можно играть.

Со мной нельзя играть.

Я видел Амину три раза – и то мельком, когда ей было шестнадцать. Она стояла рядом с Камилой, как маленькая заноза в чужой ладони: вроде молчит, а больно. Взгляд всегда прямой – не девичий, не мягкий. Взгляд человека, который готов спорить даже с тем, кто сильнее.

Такие обычно ломаются первыми.

Или становятся опасными.

Сегодня день помолвки. Сегодня она станет моей официально, а через месяц – переедет в мой дом.

И мне нравится сама мысль об этом. Не как о женщине. А как о факте: я заберу её из-под этих взглядов, из-под материнских рук, из-под их «не торопись». Заберу – и всё.

Я слышу шорох, и разговоры стихают сами собой.

Будто все понимают: привели её.

Инесса держит Амину за руку – как будто ведёт ребёнка, а не невесту. Айла подходит с другой стороны и тоже берёт её за руку. Они стоят с ней, как охрана. Не охрана даже – караул. Чтобы она не выкинула что-нибудь. Чтобы не «опозорила».

Я чуть приподнимаю бровь.

Боятся.

Значит, правильно боятся.

Амина выросла.

Не так, чтобы стала другой – нет. Но в ней появилась какая-то… опасная уверенность. Не подростковая дерзость – хуже. Там уже холодный расчёт, там уже знание, что она может себе позволить.

Платок на голове нежный, светлый, почти невесомый. Платье красное, закрытое, не облегающее – но даже так подчёркивает её тонкость. Глаза подведены аккуратно, без перебора. Губы мягкие – пухлые и без помады, будто она специально злит людей своей «естественностью».

И рост… маленькая. Слишком маленькая. Я выше её почти на голову.

Она подходит ближе и становится рядом со мной.

И даже не смотрит.

Упрямая дикарка.

Внешность может меняться, а характер – нет.

Камила, мать, улыбаясь, смотрит на нас так, будто это не помолвка, а праздник любви. Её улыбка – как покрывало: пытается скрыть всё, что не хочется видеть.

– Какие же вы красивые, – говорит она. – Машаллах.

Саида тут же подхватывает, гордо, громко:

– Наша Амина всегда красива.

Слово «наша» она произносит так, будто вцепилась зубами.

Амина улыбается им – мягко, воспитанно. Для всех.

Но для меня – ноль.

Ноль тепла. Ноль уважения. Только камень за глазами.

Я делаю вдох через нос, медленно, чтобы не выдать раздражение. Мне нельзя показывать нервозность. Здесь слишком много глаз.

Я не выдерживаю:

– Мы начнём или нет?

Женщины переглядываются. Мужчины тоже. В комнате на секунду как будто появляется тонкая трещина – напряжение, которое все стараются не замечать.

Джамал кивает, будто успокаивает меня взглядом:

– Да, конечно. Сейчас.

В его голосе ровность. Он привык говорить так, будто в руках держит ружьё, даже если просто держит чайную чашку.

Кольца приносят в маленьких коробках. Инесса осторожно подаёт коробку Амине, а Джамал – мне.

Я открываю свою.

Золото блеснуло так, будто смеётся надо мной.

Я беру руку Амины. Её пальцы тонкие, холодные. Она вздрагивает – едва заметно, но я замечаю.

Значит, всё-таки реагирует.

Наклоняюсь к ней так, чтобы слышала только она:

– Бойся, моя маленькая дикарка. Это только начало.

Она не отводит руку, но голос у неё ровный, колючий:

– Единственное, чего я боюсь, – это кольцо, которое ты мне надеваешь.

Я ухмыляюсь, сдавливая её пальцы чуть сильнее, чем нужно.

– Мне даже приятно это слышать. Это кольцо всю жизнь будет на твоём пальце.

Амина наконец поднимает взгляд. В её глазах – чистое отвращение, как будто я не человек, а грязь на подошве.