Эмма Орци – Антология детективного рассказа, том 4 (страница 5)

— Ей-богу, это так, — согласился Штейнгалл, просыпаясь. — Любое искусство восходит к трем или четырем нотам. В композиции то же самое. Ничего нового — ничего нового за тысячу лет. Ей-богу, это правда! Мы ничего не изобретаем, ничего!

— Возьмем вечный треугольник, — поспешно продолжил Куинни, не желая упускать своего преимущества, в то время как Ранкин и де Голлиер скучающе продолжали мечтательно смотреть на одну-две блуждающие звезды. — Двое мужчин и женщина, или две женщины и мужчина. Очевидно, это следует отнести к первой из великих первоначальных тем. Количество ее вариаций исчисляется тысячами. Кстати, Ранкин, отличная возможность, не так ли, для некоторых наших современных, дотошных, безработных ослов проанализировать и классифицировать.

— Совершенно верно, — подтвердил Ранкин, не уловив сатирического подтекста. — Вот, например, «Сильна как смерть» Мопассана — весьма интересная вариация, показывающая, на какой поворот способен гений. В этом любовном треугольнике: мужчина средних лет, мать, которую он любил в молодости, и дочь, которую он начинает любить. Можно сказать, он образует вершину целого направления современной континентальной литературы.

— Совершенно неверно, Ранкин, совершенно неверно, — возразил Куинни, который с такой же властностью изложил бы и противоположную точку зрения. — То, что вы цитируете, — это вариация совершенно другой темы, темы Фауста: старость, тоскующая по молодости, человек, который любил, тоскующий по любви своей молодости, которая и есть сама молодость. Треугольник — это тема ревности, самой разрушительной и, следовательно, самой драматичной из человеческих страстей. Тема Фауста — самая фундаментальная и неизбежная из всех человеческих переживаний, трагедия самой жизни. Совсем другое дело.

Ранкин, который никогда не соглашался с Куинни, если только Куинни злонамеренно не воспользовался его предыдущим заявлением, чтобы согласиться с ним, продолжал бороться с этой идеей.

— Значит, вы считаете, — сказал де Голлиер после того, как некоторое время посвятил придиркам, что исток всех драматических тем — это просто выражение какой-то человеческой эмоции. Другими словами, не может существовать больше исходных тем, чем человеческих эмоций.

— Благодарю вас, сэр, очень хорошо сказано, — подтвердил Куинни, великодушно махнув рукой. — Почему «Три мушкетера» являются основной темой? Просто потому, что это интерпретация товарищества, чувства, которое один человек испытывает к другому, и это важно, потому что это единственное сугубо мужское чувство. Посмотрите на дю Мориера и Трильби, на Киплинга в «Трех солдатах» — просто «Три мушкетера».

— «Жизнь Богемы»? — предложил Штейнгалл.

— В настоящей богемной жизни — да, — язвительно заметил Куинни. — А не в тех выдуманных сентиментальных фантазиях, которые нам сейчас преподносят атлетические направления и истощающие листы бумаги!

Ранкин, молча размышлявший о том, что осталось, теперь хитро и с явной целью произнес:

— Тем не менее, я совершенно с вами, мужчины, не согласен. Я считаю, что существуют ситуации, оригинальные ситуации, независимые от ваших человеческих эмоций, которые существуют просто потому, что они являются ситуациями, случайными и ничем иным.

— Например? — спросил Куинни, готовясь к нападению.

— Что ж, я просто приведу один обычный пример, который случайно пришел мне в голову, — сказал Ранкин, тщательно подобрав материал для своего эксперимента. — В группе из семи или восьми человек, подобной нашей, происходит кража; один человек — вор, кто именно? Мне хотелось бы знать, какие эмоции вызывает такая ситуация, и все же это, безусловно, оригинальная тема, лежащая в основе целой литературы.

Такое испытание было подобно бомбе.

— Это не одно и то же.

— Детективные истории, фу!

— О, послушайте, Ранкин, это же литературная мелодрама.

Довольный Ранкин улыбнулся и победоносно подмигнул Томмерсу, который слушал за соседним столиком.

— Конечно, ваше предложение неуместно, мой дорогой, в этом отношении, — возразил Куинни, который так и не сдался, — поскольку я говорю об основах, а вы приводите детали. Тем не менее, я мог бы ответить, что описанная вами ситуация, а также вся школа, к которой она принадлежит, восходят к самой распространенной человеческой эмоции — любопытству; и что истории «Синей Бороды» и «Лунного Камня» во всех отношениях идентичны.

При этих словах Штейнгалл, который с надеждой ждал, ахнул и сделал вид, что собирается покинуть стол.

— Я поддержу вашу точку зрения, — продолжил Куинни, не переводя дыхания, — во-первых, потому что вы затронули одну из моих любимых тем, и, во-вторых, потому что это даст мне возможность высказаться. — Он бросил косой взгляд на Штейнгалла и подмигнул де Голлиеру. — В чем же заключается особое очарование, которое детективная задача оказывает на человеческий разум? Вы скажете: любопытство. И да, и нет. Признайте сразу, что всё искусство детективного рассказа состоит в формулировке проблемы. С этим может справиться любой. Я могу. Даже Штейнгалл может. Решение не в счёт. Оно обычно банально; его следует запретить. Нас интересует, сможем ли мы его угадать? Точно так же, как здравомыслящий человек часами сидит и ломает голову над головоломками в воскресной газете. Та же идея. Вот она, проблема — детективный рассказ. А почему же это так завораживает? Я вам скажу. Да, это апеллирует к нашему любопытству, но на самом деле, это скорее проявление интеллектуального тщеславия. Вот шесть спичек, расположите их так, чтобы получилось четыре квадрата; присутствуют пять человек, происходит кража — кто вор? Кто первым угадает? Чей мозг проявит свою превосходную сообразительность — видите? Вот и всё — вот и всё.

— Из всего этого, — произнес де Голлиер, — самое интересное то, что Ранкин дал объяснение неисчерпаемости детективной литературы. Все сводится к самым простым вещам. Семь вариантов, один ответ. Эта формула, до смешного простая, механическая, и все же мы всегда будем следовать ей до конца. Удивительно, что писатели ищут какую-либо другую формулу, когда есть такая надежная, которая никогда не подведет. Ей-богу, я мог бы запустить на ней целую фабрику.

— Причина в том, — подхватил Ранкин, — что такая ситуация постоянно повторяется. В такую ситуацию любой из нас может попасть в любой момент. На самом деле, я лично знаю два таких случая, когда я был на вечеринке; и это было чертовски неловко.

— Что случилось? — спросил Штейнгалл.

— Ну, тут нет никакой особой истории. В одном случае была допущена ошибка, а в другом настоящий вор был обнаружен случайно год спустя. В обоих случаях только один или двое из нас знали, что произошло.

Де Голлиер вспомнил похожий случай. Штейнгалл, поразмыслив, рассказал еще об одном, случившемся с его другом.

— Конечно, конечно, мои дорогие господа, — нетерпеливо проговорил Куинни, слишком долго молчавший, — вы превозносите банальности. Любое преступление, говорю вам, выражается в терминах головоломки с картинками, которую вы показываете своему шестилетнему ребенку. Интересна лишь вариация. Самый примечательный поворот в этой сложной ситуации — это, конечно же, хорошо известный случай с посетителем клуба и редкой монетой. Конечно, все его знают? А?

Ранкин скучающе и высокомерно улыбнулся, но остальные возразили, что ничего не понимают.

— Да это же всем хорошо известно, — легкомысленно заметил Куинни. — В клуб приглашают почетного гостя; на ужине за длинным столом присутствуют, скажем, дюжина мужчин. Разговор, наконец, переходит к диковинкам и реликвиям. Один из присутствующих достает из кармана то, что он объявляет одной из самых редких монет в мире, и передает ее по кругу. Монета переходит от одного к другому, все ее рассматривают, и разговор переходит к другой теме, скажем, к влиянию автомобиля на семейные неурядицы или какой-нибудь другой подобной глупо-интеллектуальной клубной теме — вы понимаете? Внезапно владелец клуба требует свою монету.

Монеты нигде нет. Все смотрят друг на друга. Сначала подозревают шутку. Потом все становится серьезно — монета невероятно ценная. Кто ее взял?

Владелец — джентльмен, конечно же, ведет себя по-джентльменски глупо, смеется, говорит, будто знает, что кто-то над ним подшучивает, и что монету вернут завтра. Остальные отказываются оставлять ситуацию в покое. Один мужчина предлагает всем пройти обыск. Все соглашаются, пока дело не доходит до незнакомца. Тот резко, грубо отказывается, не объясняя причин. Неловкое молчание, мужчина — гость. Никто его толком не знает, но все же гость. Один из присутствующих пытается объяснить ему, что никакого оскорбления нет, что предложение было сделано просто для того, чтобы разрядить обстановку, и все в таком духе, понимаете.

«Я отказываюсь позволить себя обыскать», — говорит незнакомец очень твердо, очень гордо, очень по-английски, понимаете, — «и я отказываюсь объяснить причину своего поступка».

Снова тишина. Мужчины смотрят на него, а затем переглядываются. Что делать? Ничего. Есть этикет — этот великолепный надутый воздушный шар. У посетителя, очевидно, есть монета, но он их гость, и этикет его защищает. Неплохая ситуация, правда?

Стол убирают. Официант берет блюдо с фруктами, а там, под краем тарелки — монета. Банальное объяснение, не правда ли? Конечно. Решения всегда должны быть такими. Тут же все приносят свои искренние извинения! После чего посетитель встает и говорит: