Эмма Гольдман – Моё разочарование в большевистской России (страница 4)

Через несколько дней после нашего прибытия Зорин попросил Александра Беркмана и меня сопровождать его в Смольный. Смольный, некогда пансион для дочерей аристократии, был центром революционных событий. Почти каждый его камень сыграл свою роль. Теперь это было местопребывание Петроградского правительства. Я обнаружила, что здание усиленно охраняется и производит впечатление улья, наполненного чиновниками и государственными служащими.

Особенно интересен был Отдел Третьего Интернационала – вотчина Зиновьева. Я была весьма впечатлена масштабами всего происходящего.

Показав нам всё, Зорин пригласил нас в столовую Смольного. Обед состоял из хорошего супа, мяса с картофелем, хлеба и чая – довольно сытная еда для голодающей России, подумала я.

Наша группа депортированных была расквартирована в Смольном. Я беспокоилась о своих попутчицах – двух девушках, которые делили со мной каюту на «Буфорде». Я хотела забрать их с собой в Первый дом Советов. Зорин послал за ними.

Они прибыли чрезвычайно взволнованными и рассказали нам, что всю группу депортированных поместили под военный караул. Это известие ошеломило нас. Люди, изгнанные из Америки за свои политические убеждения, теперь, в революционной России, снова оказались заключёнными – спустя всего три дня после прибытия. Что случилось?

Мы обратились к Зорину. Он выглядел смущённым.

– Какая‑то ошибка, – сказал он и немедленно начал наводить справки.

Выяснилось, что среди политических деятелей, депортированных правительством Соединённых Штатов, оказалось четыре обычных уголовных преступника – и поэтому над всей группой был установлен караул. Эта мера показалась мне несправедливой и неоправданной. Это был мой первый урок большевистских методов.

ГЛАВА II. Петроград

Мои родители переехали в Санкт‑Петербург, когда мне было тринадцать лет. Под влиянием дисциплины немецкой школы в Кёнигсберге и прусского отношения ко всему русскому я выросла в атмосфере ненависти к этой стране.

Я особенно боялась ужасных нигилистов, которые убили царя Александра II – такого доброго и милого, как меня учили. Санкт‑Петербург был для меня чем‑то зловещим. Но жизнерадостность города, его живость и блеск вскоре развеяли мои детские фантазии и сделали его похожим на сказочный сон.

Затем моё любопытство пробудила революционная тайна, которая, казалось, витала над каждым, но о которой никто не смел говорить. Когда четыре года спустя я уехала с сестрой в Америку, я уже не была той немецкой Гретхен, для которой Россия означала зло. Вся моя душа преобразилась, и было посеяно зерно того, что стало делом всей моей жизни. Особенно Санкт‑Петербург остался в моей памяти яркой картиной, полной жизни и тайны.

Я застала Петроград 1920 года совсем иным. Он был почти в руинах, словно по нему пронёсся ураган. Дома выглядели как разбитые старые склепы на заброшенных и забытых кладбищах. Улицы были грязными и безлюдными – вся жизнь ушла из них.

Население Петрограда до войны составляло почти два миллиона человек; в 1920 году оно сократилось до пятисот тысяч. Люди ходили как живые трупы: нехватка пищи и топлива медленно высасывала силы из города, а мрачная смерть сжимала его сердце. Истощённые и обмороженные мужчины, женщины и дети были движимы одной общей нуждой – поиском куска хлеба или щепки дров. Это было душераздирающее зрелище днём и гнетущая тяжесть ночью.

Особенно ужасны были ночи первого месяца в Петрограде. Абсолютная тишина огромного города парализовала. Это поистине преследовало меня – ужасное, гнетущее молчание, нарушаемое лишь случайными выстрелами. Я лежала без сна, пытаясь проникнуть в тайну. Разве Зорин не говорил, что смертная казнь отменена? К чему эти выстрелы? Сомнения тревожили мой разум, но я пыталась отмахнуться от них. Я приехала учиться.

Бо́льшую часть своих первых знаний и впечатлений об Октябрьской революции и последовавших за ней событиях я получила от Зориных. Как уже упоминалось, они оба жили в Америке, говорили по‑английски и стремились просветить меня в вопросах истории Революции. Они были преданы делу и работали очень усердно – особенно Зорин. Он занимал должность секретаря петроградского комитета своей партии, редактировал ежедневную газету «Красная газета» и участвовал в других общественных мероприятиях.

Именно от Зорина я впервые услышала о легендарной фигуре – Махно. Как мне сообщили, он был анархистом, приговорённым при царе к каторге. Освобождённый в ходе Февральской революции, Махно стал предводителем крестьянской армии на Украине, проявив себя чрезвычайно способным и отважным военачальником и проделав блестящую работу по защите Революции.

Некоторое время Махно действовал в согласии с большевиками, сражаясь против контрреволюционных сил. Затем отношения обострились, и теперь его армия, набранная из людей с криминальным прошлым, воевала против большевиков. Зорин рассказал, что входил в состав комиссии, посланной к Махно для достижения взаимопонимания. Но Махно не внял голосу разума. Он продолжал войну против Советов и считался опасным контрреволюционером.

У меня не было возможности проверить эту историю, и я не сомневалась в словах Зориных. Оба казались мне совершенно искренними и преданными своему делу – словно религиозные фанатики: готовые, с одной стороны, сжечь еретика, а с другой – пожертвовать собственной жизнью ради своих убеждений.

Я была очень впечатлена простотой их быта. Несмотря на ответственное положение, Зорин не пользовался привилегией получения специальных пайков – они жили очень скромно. Их ужин часто состоял лишь из селёдки, чёрного хлеба и чая. Я считала это особенно достойным восхищения, поскольку Лиза Зорина в то время была беременна.

Через две недели после моего приезда в Россию меня пригласили на памятное собрание в честь Александра Герцена, которое проходило в Зимнем дворце. Беломраморный зал, где собрались люди, словно усиливал трескучий мороз, но присутствующие не обращали внимания на пронизывающий холод.

Я тоже осознавала всю уникальность момента: Александр Герцен – один из самых ненавидимых революционеров своего времени – теперь был удостоен чести в Зимнем дворце! И прежде дух Герцена нередко находил путь в дом Романовых. Это случалось, когда «Колокол» – издание, выходившее за границей и блиставшее талантами Герцена и Тургенева, – таинственным образом оказывался на столе у царя. Теперь царей больше не было, но дух Герцена словно восстал вновь и стал свидетелем осуществления мечты одного из великих людей России.

Однажды вечером мне сообщили, что Зиновьев вернулся из Москвы и примет меня. Он прибыл около полуночи. Он выглядел очень уставшим, и его постоянно беспокоили срочные сообщения.

Наш разговор носил общий характер: мы говорили о тяжёлом положении в России, о нехватке продовольствия и топлива, которая в то время была особенно острой, и о положении рабочих в Америке. Ему не терпелось узнать: «Как скоро можно ожидать революции в Соединённых Штатах?» Он не оставил у меня определённого впечатления, но я сознавала, что в этом человеке чего‑то не хватает, хотя тогда не могла определить, чего именно.

Другим коммунистом, с которым я много общалась в первые недели, был Джон Рид. Я знала его ещё в Америке. Он жил в «Астории», много работал и готовился к возвращению в Соединённые Штаты. Ему предстояло ехать через Латвию, и он, казалось, опасался исхода поездки. Он был в России ещё в Октябрьские дни – это был его второй визит. Как и Шатов, он тоже настаивал на том, что тёмные стороны большевистского режима неизбежны. Он горячо верил, что Советское правительство выйдет из узких партийных рамок и вскоре установит коммунистическое общество. Мы проводили много времени вместе, обсуждая различные аспекты ситуации.

До сих пор я не встречала никого из анархистов, и меня довольно удивляло, что они не навещают меня. Однажды друг, которого я знала ещё в Штатах, пришёл спросить, не желаю ли я встретиться с несколькими членами анархистской организации. Я охотно согласилась. От них я узнала версию Русской революции и большевистского режима, совершенно отличную от того, что слышала раньше. Она была настолько ошеломляющей, настолько ужасной, что я не могла в неё поверить. Они пригласили меня на небольшое собрание, созванное специально для того, чтобы изложить мне свои взгляды.

В следующее воскресенье я пошла на их конференцию. Проходя по Невскому проспекту, недалеко от Литейной улицы, я наткнулась на группу женщин, сбившихся в кучу, чтобы защититься от холода. Их окружали солдаты, которые разговаривали и жестикулировали. Эти женщины, как я узнала, были проститутками, продававшими себя за фунт хлеба, кусок мыла или шоколадку. Солдаты были единственными, кто мог позволить себе купить их услуги – благодаря своим дополнительным пайкам.

Проституция в революционной России… Я поразилась. Что делает Коммунистическое правительство для этих несчастных? Что делают Советы рабочих и крестьянских депутатов?

Мой провожатый печально улыбнулся. Советское правительство закрыло дома терпимости и теперь пыталось согнать женщин с улиц, но голод и холод гнали их обратно; к тому же солдатам нужно было угождать. Это было слишком чудовищно, слишком невероятно, чтобы быть правдой, – но вот они были: эти дрожащие создания на продажу и их покупатели – «красные защитники Революции».